Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

Петруха не удивился угощению Прони Шуваева. Каждую зиму у них на заулке о край мезенской ворги самоядь шумно забивала оленное стадо, кидая собакам здоровенные костомахи, тянули из горла стеклянной четверти водку, взятую в мезенском кабаке, тут же (на закуску) черпали ненцы в разъятой оленной брюшине дымящуюся кровь и пили, отряхая рукавом малицы с жиденькой бороденки густые бордовые ягоды, что-то невнятно гугнили, а упившись, расползались по Слободе, сам себе сват и брат, – такая человечья простота была по душе Петрухе: и когда за уличной трапезой остались одни самоедки, чтобы захмелиться, пока беспамятно валяются под взвозом оленщики, – перепадало от баб и своим мальчишкам, и парням с Печорского конца. Мезенская поросль по заведенному русскому обычаю как бы шла за родню, тут сдруживались, крестосовались, и это случайное братство потом растекалось на многие годы…

Не чинясь и не жеманясь, Петруха выпил до дна, остатки крови плеснул на ладони, развозил по щекам, как бы умылся, облизал пальцы и воскликнул довольно: «Хорошо пошла… Как медку принял с груделой морошкою. Перышком гагачьим помазали по черевам».

Прокопий сбродил в сени, принес корчик оленей крови, уже остывшей, спросил у Ермакова: «Причастись, Илья!.. Будешь, нет? Хоть спробуй…» Покрутчик потянул носом воздух, прислушался к себе, сладковатый запах крови позывал на тошноту. Решительно отказался: «Пожалуй, нет, что-то душу спирает. Как ты хошь, Проня… Нет». – «Жидкий ты человек, травой живешь, а тут жизнь. Возьми себя в руки…» – «Но я не зверь, чтобы кровищу зучить…» – «Я, по-твоему, зверюга? Закоим в артель повязался?.. Тут другомя нельзя… Не прихиляйся, Пыха. Прижмет, жить захочешь, будешь сырком ворванное мясо трескать за милу душу. Да еще припрашивать». – «Не наваливай, дедо… Видишь, человек не хочет». – «А ты помолчи, щанок! – прикрикнул Проня. – Сегодня он человек, а завтра трупище окаянное. Сволокут в скудельницу, столько и нажился… Первым делом, Петруха, если нет «ставки», ешьте от цинги мерзлое сырое мясо… Нарежьте на мелкие кусочки и жуйте. Обязательно надо пить теплую кровь, как убьете оленя; больше двигайтесь; ешьте сырую ложечную траву, она попадается на Груманте».

Проня из Нижи высоко себя нес, дерзких неслушников не поваживал, сразу давал укорота, до последних дней «ходил по путям», не вылезал с моря и знал, как должен вести себя покрутчик. Научился петь у мезенского старика Ивана Мухи из деревни Жукова Гора, что возле Большой Жерди, да и сам-то Проня, родом, видимо, из Большой слободы, где от веку жил целый куст сказителей, и от них досюльные байки и песни широко разошлись по всему Северу. Прокопию Шуваеву поклонялись все «знаткие» головы, знали ему цену как поморцу, отмеченному Господом. А внук кормщика Макаля заерестился, запросто посчитал Прокопия Шуваева в ровню себе, но старик сразу поставил Петруху на место… Дескать, «всяк сверчок знай свой шесток». В море все ведется по чину, росписям и заслугам: на промысле нет поровенок. И строже, чем в армии.

…В Нижу приезжали именитые знатоки, записывали на «машину с трубой», когда сказителя уже не было в живых. Но деревня помнила Проню и почитала с прежней глубиною. Вот и от Прокопия взяли двадцать былинных сюжетов, семь старин, Проне было известно и родословие сказителей, от кого пошла по Поморью древняя русская культура, которая особенно оследилась на Мезени, подчеркивая высоту старожильческого колена. Кроме былин, Проня знал исторические песни, древние баллады, духовные стихи, сказки, сказания, легенды, поверия, бухтины, мистическое предание, поморщины-скоморошины. Проня из Нижи знал всех «вралей», колдунов и ведьм, бабок-шепчушек с двенадцати берегов Русского моря. Пожалуй, это был самый дорогой бриллиант из бесценного поморского сундука, в который веками складывались народом русский эпос, мореходная наука и образное знание суровой стихии – и все это незримо, как бы само собою, щедро возвращалось в русский мир, создавало неповторимый его окрас… В той же Сибири уже мало кто нынче представляет, что их тысячелетняя биография началась с русского Ледяного океана… И пошла от устья Мезени, от тамошних старожильцев.

Прокопий Шуваев пел былины: «Дюк Степанович», «Добрыня и Алеша», «О неудавшейся женитьбе Алеши Поповича», «Добрыня и змей», «Илья Муромец и Соловей разбойник», «Дунай-сват» «Илья Муромец и сокольник», «Данила Ловчанин», «Три поездки Ильи Муромца», «Василий Игнатьевич и Батыга»…

Средь груманланов в ходу были легенды, байки, сказы, сказки, что передавались из уст в уста, из рода в род как досюльные правдивые предания, вести из прошлого. Я этого мира еще хватил краем глаза и подслушал сонным ухом, атеистическим советским сознанием, плохо запоминая и блуждая среди вымыслов, отталкиваясь от них, как от мракобесного наваждения.

И отчаянно жаль тех деревенских вечеров и неожиданных встреч – уже нельзя вернуться к ним – но даже те случайные крохи, которые я хватил в самонадеянной юности, многое в моей литературной жизни делают красочным и праздничным, наполняют ее национальным чувством, и я могу с гордостью воскликнуть: «Я – русский националист!» И вслед за Суворовым восхититься: «Быть русским – какой восторг!» Я еще застал колдунов и ведьм, бабок-шепчушек, травниц и знахарок, певцов старин и былин, вопленниц, которые дают особенно красочный и трагический окрас похоронам. Русского человека, несмотря на жизненные тягости, еще в моем детстве сопровождала мистика быта, невидимый мир Зазеркалья (полудницы и русальницы, баенники и доможирки и т. д.), в котором всею душою обреталась всевечная великая Русь, – не понимали умом и сердцем, что дни непременного чуда и сказки, праздника души неизъяснимой, неизмеряемые деньгами, уже сочтены, и меняла, процентщик, фармазон и кобыльник уже стоят в дверях, чтобы изъять под нож русскую душу. Мы, наивные дети советской страны, не готовые к бесерменской жизни, полагали, что во всей наступающей дикости и опрощении национального характера, отлучении от народных заповедей виноваты Советы с их вождями, покинувшие церковь, и вот нынче я пришел к убеждению, что именно Советы из последних сил берегли в нас русскость, крепко поколебленную еще при царях, и хранили наши души, как могли, от железной пяты процентщика и фармазона, пришедших во власть в девяносто первом. И вот приполз в Россию, как паук-крестоватик, министр цифры и прошептал, пока едва слышно, глядя себе под ноги: «Я есть посланник тьмы».

«Истые груманланы сказывают, что на Груманте Цинга ходит въявь, т. е. ходит, видимая всем, и говорит, как человек: Цинга так неодолимо действующая на человека, есть существо живущее, имеет образ страшной старухи. Эту Старуху-Цингу они считают старшей дочерью царя Ирода: она имеет одиннадцать сестер, одни распускают по острову