Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

мещан, еще человек шестьсот, а то и поболе, в самой разовой поре мужики, может, потому так редко на горизонте вспыхивает парусок, туго всхлапывает от полуночника, гоня бедовое суденко в крутую голомень, на восточные отроги Шпицбергена, где лежат нетревожные моржовые станицы… трудно чиновному сидельцу-конторщику представить, как пятьдесят дней плыла по ледовитому океану крохотная горстка отчаюг, что ради хлеба насущного в двести рублей ассигнациями и штофа водки сбились под парус крохотной посудинки в четырнадцать метров длиною, шитой березовым вичьем и вересовым кореньем: и поплыли-то в самый океанский распах, где волны порою в десять метров высотою легко сокрушают и огромные корабли, связанные железом: а тут плоскодонный коч под ровдужным парусом правит бесстрашная рука мезенского корщика во владения Старухи-Цинги, когда под днищем игрушечного кораблика километры черной студеной бездны, а в борт тычется взоденек в белых кружавчиках, да так и норовит, игрун, опружить лодку, и со всех сторон, будто ищейные кобеля, сбиваются в жадную стаю ледяные торосы, готовые легким пожатьем раздавить тонкие сосновые бортовинки.

О последней своей зимовке, наверное, пел Проня Шуваев из нижи: его стихи запомнил брат Николай и жена Прокопия Фёкла. От них и записал этнограф С.В. Максимов в книге «Год на севере».

Песня долгая, но в ней множество тех безлукавных подробностей, что уже давно выпали из поморского оборота, да и сами промыслы призатухли, поиссякли. Вот и того бывалого мореходца на берегах океана уже нет, повывелся, ушел редкостный человек с бела света и унес свою натуру, так и потухает, линяет, навсегда выпадает из народной памяти и нашего мельчающего сознания досюльная жизнь, которой так гордился русский помор, как донской казак – своим конем, удивительный по характеру и героической судьбе, чего так странно не заметил (иль не хотел видеть) путешественник Максимов.

…Мы ко Груманту пришли, становище не нашли, —

Призадумались немного, тут сказал нам кормщик строго:

Ну, ребята, не робей, вылезай на марса-рей:

И смотрите хорошенько! что мне помнится маленько:

«Э-там будто становьё, старопрежно зимовьё!»

Ты правду нам сказал! – марсовой тут закричал

И рукою указал: «Магдалина против нас, и в заворот зайдем сейчас».

В заворот мы заходили, в становьё лодью вводили,

Чтоб зимой ей тут стоять, нам об ней не горевать.

Тут на гору собирались, мы с привалом поздравлялись,

В становой избе сходились, крестом богу помолились;

Друг на друга мы взглянули, тяжеленько вздохнули!

«Ну, ребята, не тужить! Надо здесь зиму прожить.

Поживем, попромышляем, зверей разных постреляем!

Скоро темная зима поминуется сама:

Там наступит весна-красна – нам тужить теперь напрасно».

И бросивши заботу, принялись мы за работу;

Станову избу исправить, полки, печку приналадить,

От погод обороняться и теплее согреваться.

А разволочные избушки строить будем, как игрушки,

Научились мы тотчас. Поздравляю теперь вас!

По избушкам потянулись, друг со другом распростились,

И давай здесь зимовать, промышлять, зверей смекать.

По избушкам жить опасно, не пришла бы смерть напрасно.

Мы кулемки становили: песчей белых наловили,

А оленей диких славно мы стреляли преисправно.

Белой ошкуй господин – он к нам часто приходил

Дикарино мясо кушать и у нас в избах послушать,

Что мы говорим, а мы пулею в бок дадим

Да и спицами вконец заколем наконец.

Медведь белой там сердит, своей лапой нам грозит

и шататься не велит…

Там без спицы мы не ходим, часто ошкуя находим.

Темну пору проживали, николи не горевали;

Как светлее стали дни, с разволочных потянулись,

В станову избу пришли – всех товарищей нашли.

Как великий пост пришел – слух до всех до нас дошел,

Как моржи, кричат-гремят, собираться нам велят.

Карбаса мы направляли и моржов мы промышляли

По расплавам и по льдам, по заливам и губам

и по крутым берегам.

А моржов мы не боимся и стрелять их не стыдимся.

Мы их ружьями стреляли и носками принимали.

Мы их спицами кололи и вязали на тинки.

Промышляли мы довольно и поехали на лодью:

Лодью мы нагрузили, и отправились мы в ход.

С Грумантом прощались:

Прощай, батюшка ты Грумант! Кабы больше не бывать.

Ты, Грумант-батюшка, страшон, весь горами овышен,

кругом льдами окружен.

На тебе нам жить опасно, не пришла бы смерть напрасно.

На шестах затянулись в бухту «Магдалина» («Мандолина»), старинное мезенское становище, где предки нынешних поморцев зимовали не одну сотню лет, десятки помянных крестов над гуриями у разволочных изб и становищ маячат по излукам Груманта, по многочисленным островам архипелага, губам и носам: по деревянным художествам над могилами можно писать историю Бурунов, хотя многие древние поклонные кресты от ветров и погодья уже изошли в труху, повалились, погрузились в сыпучий камешник, иные сбило пургою на лед, унесло в океан, – такова судьба памяти по мезенскому ходоку-староверцу.

Коч завели в виску, обложили камешником от случайной беды, занесли повыше якоря. Артельщики по знаку кормщика застыли на берегу лицом на восток, Проня из нижи затянул стихиру во славу Николы угодника, что пособил добраться до промышленного угодья. Все мужики были как на подбор, из удивительного северного войска, выступившего в поход: в серых рубахах из толстой, грубой овечьей шерсти – бурзунках, в толстых же штанах, заправленных в промысловые сапоги-бахилы с длинными голяшками по рассохи, подвязанными под коленками пестрыми кушаками. На опояске у каждого обязательный нож во влагалище, сшитом из нерпичьей кожи: с ножом помор не расставался даже в ночь. Без ножа на люди стыдно показаться, девки засмеют. В кошуле, сшитой из шкуры морского зайца, были компас-маточка, огниво с трутоношей и градшток – измеритель координат и высоты солнца над горизонтом…

Рослые, плечистые, шапках-мезенках с долгими ушами, закинутыми к затылку, с густой волосней, подобранной над глазами под горшок, чтобы не мешала стрелять, с русой, свалявшейся в походе бородою, забывшей ножницы, голубоглазые – эти поморы были действительно из особой человечьей породы, которую хотелось отметить добрым поклоном и уважить. Какое-то спокойствие, чинность и важность веяли от мореходцев, приплывших на моржовый сальный промысел. Особость (даже внешнюю), непохожесть на жителей суземков и лесной тайболы, мелких и несколько суетливых, отмечали многие, кто встречался с помором-мезенцем… «По делам их узнаете их». Здесь, в океане, занимались рисковым делом, били моржа, стреляли ошкуя, и каждая охота