Закат Плантагенетов. Драматическая история средневековой Англии - Хелен Карр

короля, дабы дать представление о его репутации грозного монарха. Как и предшественники Эдуарда из династии Плантагенетов, он обрел последний приют в Вестминстерском аббатстве, мавзолее своих предков, чьим святым покровителем считается его основатель Эдуард Исповедник[10]. Отблеск наследия короля запечатлен в лаконичной надписи на плите его гробницы из пурбекского мрамора: «Эдуард Первый, молот шотландцев. Храни верность»11.

Порядок наследования был ясен: корона и ответственность за королевство переходят к единственному оставшемуся в живых сыну принцу Уэльскому Эдварду Карнарвонскому, получившему имя в честь отца, но, по мнению современников, совершенно на него не похожему. Эдуард I мнил себя легендарным королем Артуром, объединившим бриттов, а Эдуард II поступал ровно наоборот.

Обаятельный и харизматичный Эдуард II представлял полную противоположность своему грозному отцу. Когда он взошел на трон, многие наверняка вздохнули с облегчением. По словам современника, это был «видный, статный мужчина»12. Внешне – совершенный король, но ему не хватало некоторых важных качеств, необходимых для контроля над королевством – острого ума, политической силы и популярности. Увлечения его были незамысловатыми, а друзья – простецкими. Он любил охоту, рыбалку, греблю, физический труд, а государственные дела держал на втором плане. О нем говорили, что он всегда принесет кружку эля жаждущему, не чурался дружбы с рабочими, проявлял интерес к строительству13. Рассказывают, что однажды он едва не утонул «в компании простолюдинов», когда его лодка перевернулась на болотистых озерах Кембриджшира14.

Он был старшим сыном Эдуарда I и Элеоноры Кастильской, а в числе его полноправных родственников значились лишь старшие сестры Джоанна, Маргарита, Элеонора, Мария и Елизавета. После того как королева в 1290 году трагически погибла, его отец женился на французской принцессе Маргарите, сорока годами моложе его, и у них родилось двое сыновей, Томас и Эдмунд. Но эти мальчики были намного моложе юного Эдварда и не могли обеспечить того, чего ему всегда не хватало и к чему он стремился – братского общения. В последние годы правления отца принц начал завязывать тесные отношения с другими придворными, в первую очередь – с юным оруженосцем по имени Пирс Гавестон, которого определили в королевский дом, еще когда принц был мальчиком. «Красивый, проворный, сообразительный, с любознательным складом ума и неплохо обученный военному делу» – так описал Пирса один хронист. Сама судьба предназначала Гавестона Эдварду в друзья или даже в наставники, ведь тот привил ему интерес к вещам, которыми наслаждался отец, но которые самого принца никогда не увлекали: военной науке, рыцарским турнирам и празднествам15. Их отношения крепли, и Гавестон вскоре сделался любимым другом Эдварда. Однако вскоре он принялся нарушать границы дворянской иерархии.

В 1307 году – когда Эдуард I то ли еще планировал свой последний поход на Шотландию, то ли уже выдвинулся – принц обратился к королевскому казначею с просьбой передать его другу расположенное на севере Франции графство Понтьё. Обаятельный и убедительный Гавестон с легкостью манипулировал принцем, но не королем, грозным, закаленным в битвах воякой. Отношения Эдуарда с сыном никогда не отличались безмятежностью, но эта дерзкая просьба стала последней каплей. В одной из хроник описано, как старый король впал в ярость, узнав о намерении принца Уэльского передать землю в дар Гавестону – он схватил сына, выдрал у него клок волос и злобно прошипел: «Ты, ублюдок! Разбазариваешь земли, не сделав ничего, чтобы их получить!»16 Гавестону дали два месяца на сборы и отправили в изгнание, которое, вероятно, стало не меньшим наказанием для самого́ принца. Эдуард I явно рассматривал эти отношения как серьезную угрозу: умирающий король якобы заявил, что Гавестону ни при каких условиях не должно быть позволено вернуться и воссоединиться с принцем17. Однако вполне вероятно, что эта сцена на смертном одре – лишь выдумка в пользу позднейших версий о романе между юношами – дескать, принц Эдвард связал себя с Гавестоном, подняв того «превыше остальных смертных»18.

В средневековых источниках сведения о якобы гомосексуальных отношениях редко включают ясные доказательства того, что действующие лица сознательно себя так идентифицировали, да и самого термина тогда еще не существовало19. Люди из окружения Эдварда рассказывали, что он относился к Гавестону с «любовью» и «нежностью», а примерно на третий год пребывания того в доме принца его уже называли socius – «товарищем» или «спутником», но это не было редкостью для молодых мужчин тех лет, особенно военных20. Позднее, опираясь на те свидетельства, их отношения стали изображать в романтическом ключе, однако прямых подтверждений нет. Природа связи между Пирсом Гавестоном и Эдуардом II остается интригующе неясной. Для современников это могло выглядеть «нетрадиционным», поскольку их близость не вписывалась в общепринятые рамки стандартной сексуальности. Другое толкование их привязанности состоит в том, что принц и Гавестон, возможно, ритуально побратались21.

Ритуальное братство широко практиковалось в военной и рыцарской культуре. Установленный обряд скреплял двух мужчин почти священными узами. Так двое воинов, не связанные кровным родством, становились «братьями». В этом акте сочетались утверждение мужской силы и одновременно – проявление человеческой привязанности. Такое братство выражало близость скорее гомосоциальную, а не гомосексуальную – то есть связь не плотскую, а товарищескую.

Первая приходящая на ум параллель – описанные в Ветхом Завете отношения между Давидом и Ионафаном, где Давид предстает грозным воином, которому Ионафан в знак привязанности дарит оружие и доспехи. В художественных миниатюрах XIV века Давид и Ионафан нередко изображались целующимися22. Авторы этих картинок, возможно, скорее стремились отразить практику средневекового ритуального братства – ведь в этом смысле люди мало отличались от сегодняшних: им нравилось видеть свое отражение в образах и повествованиях.

Товарищеская привязанность мужчин друг к другу фигурировала не только на страницах Священного Писания. Она появлялась и в рыцарских романах того времени – взять хотя бы Роланда и Оливье из французского эпоса «Песнь о Роланде», – и в античных текстах – например, в сюжете об Ахилле и Патрокле. Но наиболее известной, пожалуй, была история Ланселота и Галеота из артурианской прозы. Принц Эдвард наверняка вырос на преданиях об Артуре и его рыцарях – ведь ему предстояло сменить на троне отца, и от него ожидали, что он тоже станет фигурой, подобной легендарному королю. История Ланселота и Галеота перекликается с традицией ритуального братства своей воинской природой, но в ней также присутствует глубоко человеческое начало. Ланселот принимает дружбу Галеота, однако именно Галеот жертвует ради него своей властью, свободой, а в итоге – и самой жизнью. На его надгробии написано: «Здесь лежит Галеот, сын Прекрасной Гигантши, отдавший жизнь ради любви к Ланселоту»23. После смерти Ланселота Владычица