Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

пастуха, а молодая гречанка, взглянув исподлобья на назойливых воинов, смущённо отвернулась от них, спрятав обе руки в складки своей одежды. Несколько долгих мгновений напряжённое молчание не нарушалось никем. Воины держались за рукояти своих ромфеев, пастух поглощал сыр, бросая взгляды то на стражников, то на свой нож, лежащий среди снеди, девица вполоборота косилась на море.

– Пойдём, – негромко скомандовал старший. – Этого, – он кивнул в сторону Грозы, – в самом деле не было, когда наши схватились с Полидорусом и его охраной.

– Но не было и гостя со слугой, куда они делись? – неуверенно возразил младший, ещё раз оглянувшись на продавцов овец.

– А вот это нам с тобой и надо выяснить, – сердито закончил старший стражник, и они удалились.

– Думал, сейчас нас схватят… – молвил Гроза. – Уже было за мечи взялись…

– Взяться то взялись, а вот обнажить их вряд ли успели бы, – глядя прищуренным оком вслед стражникам, баском промолвила «девица». На миг из складок её одеяния возникли и снова исчезли два острых лезвия.

* * *

– Вот деньги за твоих овец, – коротко молвил Гроза знакомому греку, что имел небольшое хозяйство под Херсонесом и иногда просил опытного пастуха помочь ему в продаже животных.

– Благодарю, у тебя это так легко и быстро получается, а я как начну торговаться… Коней ваших накормили и напоили, так что можете хоть сейчас отправляться, но сначала нужно отметить удачный торг.

– Нет, Анастасий, не могу, мне нужно торопиться, овец оставил на Ермолая, а ты знаешь, какой из него пастух.

– Так, велит нам с тобой Молчан быть в заливе, где мы последний раз на пути сюда ночевали, и ждать кочмар Стародыма, – молвил задумчиво Скоморох, держа в руках небольшой кусок тонкой кожи с начертанными тайными знаками, оборачиваясь к отроку-изведывателю, который старательно смывал с ланит румяна, успев уже сменить женское платье на свою обычную одежду. – Они вынуждены были покинуть Херсонес, потому что греки хотели задержать наш кочмар, пока мы не объявимся.

– Только как посуху туда добраться, нас тайная стража небось уже по всей Таврике ищет, – озадаченно отвечал ему Ерофеич.

– Я вас проведу такими тропами, что ни одна живая душа не увидит, – своим обычным невыразительным тоном молвил Гроза, но взгляд его, в отличие от голоса, слегка ожил, холодное равнодушие сменилось в нем тревожной насторженностью.

Они шли лесами, карабкались в горы, ночами пересекали большие открытые пространства. Ночевали то в лесу, то в горных пещерах. В самом деле, за всё время им почти не попадались люди, только дикие, а изредка домашние животные. На привалах изведыватели по давней привычке, для сохранения точности глаза и верности руки, метали ножи, одним неуловимым движением извлекая их из-под одеяния, либо боролись и учиняли меж собой ножевой бой. Гроза оставался, как всегда, невозмутим, хотя глядел с некоторым интересом. Но однажды, когда они ночевали в одной из пещер, напомнившей обиталище волхва Хорсовита, это потянуло нить воспоминаний. Гроза то ли задумался глубоко, то ли на несколько мгновений задремал, но узрел и почувствовал себя опять пятнадцатилетним юношей. Точно так же, как сейчас Скоморох с Ерофеичем, он со своим наставником по ратной здраве, потея от жаркого солнца и тяжело дыша, старался достать деревянным ножом, щедро измазанным охрой, загорелое тело Вергуна. Тот уклонялся, подобно змее, и в ответ уже оставил на теле Грозы несколько красных полос от своего деревянного клинка, а раздосадованный отрок никак не мог достать наставника…

– А ну-ка, Ерофеич, дай мне попробовать, – неожиданно для изведывателей, а ещё более для себя самого, молвил пастух. – Правда, ножи у вас боевые, а я в юности с наставником своим на деревянных схватывался, к тому ж давно это было, почти сорок лет назад, да ничего, втрое осторожнее буду.

С того дня Гроза включился в осваивание изведывательских навыков, а на отдыхе рассказывал друзьям древние предания родной Таврики, которые когда-то поведал ему волхв Хорсовит.

В часы таких бесед и признался он тайным воинам князя Ольга, отчего отнёсся к ним с такой радостью и обидой одновременно.

– Я уже рёк вам, что предки мои тиверцы, тавры, или, как греки нас зовут, тавроскифы, жили на сей земле с прадавних времён. Вольными и могучими были, потому никто земли нашей захватить не мог. Про то, как греки упросили разрешить им оселиться в нескольких местах нашей Таврики и чем это закончилось, я тоже сказывал. – Собеседники согласно закивали. – Завидовали они нашим градам: Сурожу великолепному, Хорсуню солнечному, Нов-граду великому…

– Нов-граду? – вскинул удивлённо чёрные брови Ерофеич. – Так и у нас на Волхове тоже Нов-град есть.

– Его как раз сурожцы и поставили, – молвил Гроза, – которые с полудня пришли. Вот в память о своём таврийском граде они и град на Волхове-реке тем именем назвали, а тот, что здесь остался, Старым Ново-градом или Стар-градом называть стали.

– Коль я с Новгородчины, так, может, и во мне кровь тех сурожцев течёт? – вопросил Скоморох.

Гроза внимательно поглядел на него.

– Ещё раньше с готами сражались не одну сотню лет, пока те не ушли, а вскоре и сурожцы тоже ушли. Оставшиеся же в Таврике русы, – продолжил он, – ждали возвращения ушедших сурожцев с подмогой. Долго ждали – двести лет. А за это время подвергались нападениям и истреблениям, как со стороны бывших гостей и робких просителей – греков, так и со стороны хазар. Пришёл нам на подмогу после того князь Бравлин и «укоротил» греков, но после его ухода они вновь стали верх брать. Грады наши, и Сурож в том числе, под себя подобрали, Сугдеей называют. А тавры всё верили и ждали. Умирая и страдая от утеснений греков и хазар, мы уходили в горы и неудобья. Нас грабили и продавали в рабство, греки ещё и в христианство обращать начали, как моё селение, про то я тоже вам сказывал, а помощи всё не было. Уйти мы не могли, потому как не хотели бросить родину свою, иначе как потом докажем и потомкам, и врагам, что земля сия прекрасная есть наша?!

Встретив вас, вначале принял за простых торговцев, но потом понял, кто вы. И меня враз как ушатом холодной воды окатило: вы же князя Новгородского воины, значит, те, кого мы более двух сотен лет ждём, усевая костьми землю нашу таврскую, и не только её… Такие, как моя Звенислава и брат Калинка, и многие сотни, тысячи, десятки тысяч других, по каким землям они раскиданы, кто ведает… – Гроза тяжко вздохнул и надолго замолчал, не в силах более говорить, глаза его впервые