Кризис человека - Альбер Камю

ничто и никто не побуждал к подобному рвению, прикрывали свои подлинные действия мощной дымовой завесой. Когда из-под нее что-то просачивалось наружу, они или их западные интерпретаторы объясняли нам, что через десяток поколений все наладится, а пока все дружно шагают в будущее; что депортированные народы напрасно устроили небольшую пробку на прекрасной дороге прогресса; что казненные и сами не против своей казни; что интеллигенция восторгается тем, что ей заткнули рот, потому что такова диалектика; наконец, будто народ счастлив работать за нищенскую зарплату, а если от него требуют трудиться сверхурочно, то это хорошо и правильно, с исторической точки зрения.

Увы, слово взял сам народ. Он заговорил в Берлине[122], в Чехословакии[123], в Познани[124] и, наконец, в Будапеште, и тогда интеллигенция, в свою очередь, вырвала кляп у себя изо рта, и те, и другие в один голос заявили, что они движутся не вперед, а назад, что убийства, депортации и порабощение не принесли никакой пользы и для выхода на правильную дорогу необходимо вернуться к истине и всем предоставить свободу.

С первым криком восставших свободного Будапешта все мудреные и недалекие философские конструкции, километры ложных рассуждений и обманчиво привлекательных доктрин рассыпались в прах, и в глаза мира ударила правда, долго попираемая чистая правда.

Надменные учителя, даже не понимая, что оскорбляют рабочий класс, уверяли нас, будто народ прекрасно обходится без свободы, если дать ему хлеба. Тогда сам народ ответил им, что у него нет и хлеба, но, даже если бы он был, ему нужно что-то еще. Следующие слова написал не ученый профессор, а кузнец из Будапешта: «Я хочу, чтобы ко мне относились как к взрослому человеку, который хочет и может мыслить. Я хочу иметь возможность без страха высказывать свои мысли и хочу, чтобы меня слушали».

Что касается интеллигенции, которой внушали, что нет другой правды, кроме той, что служит интересам дела, то вот какую клятву она дала на могиле одного из своих товарищей, убитых ради этого самого дела: «Больше никогда, даже под угрозой смерти и пытки, даже во имя извращенно понятой любви к общему делу из наших уст не выйдет ничего, кроме правды». (Тибор Мераи на могиле Ласло Райка[125].)

Эшафоту неведома либерализация

Отныне нам все ясно. Этот преследуемый народ – наш. Чем двадцать лет назад была для нас Испания, тем же сегодня становится Венгрия. Нас больше не интересуют тонкие нюансы, словесные ухищрения и мудреные рассуждения, которыми от нас все еще пытаются скрыть правду.

Соперничество между Ракоши[126] и Кадаром не имеет для нас никакого значения. Оба принадлежат к одной и той же породе. Если они чем-то и отличаются друг от друга, то только охотничьими трофеями – у Ракоши они богаче, но это ненадолго.

Но кто бы ни правил Венгрией – лысый убийца или гонимый, ставший гонителем, – для свободы страны это ничего не меняет. Мне очень жаль, что снова приходится выступить в роли Кассандры и разочаровать новые надежды наших непоколебимых собратьев: в тоталитарном обществе невозможна никакая эволюция. Террор если и эволюционирует, то к худшему; эшафоту неведома либерализация, а виселица не равнозначна терпимости. Нигде в мире никогда не было, чтобы человек или партия, добившиеся абсолютной власти, не пришли к абсолютному злоупотреблению властью.

Что, в первую очередь, определяет тоталитарное общество, правое или левое, это наличие лишь одной партии, а у нее нет никаких оснований стремиться к саморазрушению. Вот почему единственным обществом, способным на развитие и либерализацию, к которому мы должны относиться с критичной и одновременно деятельной симпатией, является общество с институционально установленным многообразием партий. Только оно позволяет разоблачать, а следовательно, и исправлять несправедливость и преступление. Только оно позволяет сегодня разоблачать гнусную практику пыток, в равной мере заслуживающую презрения и в Алжире, и в Будапеште.

Что защищал Будапешт

До сих пор одобряемая многими у нас идея, согласно которой партия, именующая себя пролетарской, может пользоваться особыми привилегиями, с исторической точки зрения, – это идея интеллектуалов, уставших от собственных преимуществ и собственной свободы. История никому не предоставляет никаких привилегий – их приходится завоевывать.

И не интеллигенции, как и не рабочим, восхвалять, даже в самой малой степени, право сильного и существующий порядок вещей. Истина заключается в том, что никто – ни отдельный человек, ни та или иная партия – не имеет права ни на абсолютную власть, ни на определенные привилегии в условиях постоянно меняющейся истории. Но, главное, привилегиями и никакими соображениями высшего порядка нельзя оправдать пытку или террор.

И здесь путь нам снова указал Будапешт. Побежденная и закованная в цепи Венгрия, которую наши лжереалисты сочувственно сравнивают с Польшей, где пока царит относительное равновесие, сделала для свободы и справедливости больше, чем любой другой народ за последние двадцать лет. Но, чтобы этот урок усвоил Запад и убедил тех, кто привык закрывать глаза и затыкать уши, понадобились – и в этом наша боль – реки крови венгерского народа, и они уже высыхают в человеческой памяти.

Но постараемся хотя бы хранить верность Венгрии, как мы хранили ее Испании. В том одиночестве, в каком сегодня пребывает Европа, у нас есть всего один способ добиться этого – ни при каких обстоятельствах не предавать того, ради чего погибли венгерские товарищи, и ни при каких обстоятельствах не оправдывать, даже косвенно, их убийц.

Непоколебимое требование свободы и правды, единство рабочих и интеллигенции (которых у нас продолжают глупым образом и на радость тиранам противопоставлять), наконец, политическая демократия как необходимое, хотя и недостаточное условие экономической демократии, вот в защиту чего выступил Будапешт. Огромный восставший город тем самым напомнил Западной Европе о его забытой правде и величии. Он покончил с тем странным чувством неполноценности, от которого страдает большинство наших интеллектуалов и которое лично я категорически отказываюсь разделять.

Ответ Шепилову

Бесчисленны недостатки Запада, его преступления и ошибки вполне реальны. Но давайте не будем забывать, что мы – единственные, в чьей власти совершенствовать и раскрепощать дух свободы. Не будем забывать, что в то время, когда тоталитарное общество, следуя своим принципам, вынуждает друга доносить на друга, западное общество, несмотря на все его заблуждения, по-прежнему рождает породу людей, живущих по законам чести, способных протянуть руку помощи даже врагу, чтобы спасти его от несчастья или смерти.

Когда министр Шепилов смеет по возвращении из Парижа писать, что «западное искусство призвано разрушать человеческую душу и производить всевозможных карателей», пора ему ответить, что наши писатели и художники, по крайней мере, никогда никого не убивали и им хватило