Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

Оставшись один, Самир сел на кровать и открыл саквояж. Обеими руками он осторожно вынимал из ячейки каждый флакон, откупоривал его и вдыхал содержимое. Бергамотовое масло и грейпфрут напомнили тот день, когда ему впервые позволили войти в лабораторию, роза вызвала воспоминание о беседе с дедом, ветивер нарисовал перед мысленным взором образ матери с ее аюрведическими смесями, сандал ассоциировался с отцом, а масло из семян амбретты – с дядей. Каждый флакон приносил утешение, и на какое-то время Самир отдался привычному в их семье занятию – он вдыхал и, как его и учили, отдавался запаху, скрашивавшему суровую реальность.

Бережно сохраняя все, что напоминало о доме, он надеялся, что воспоминания облегчат ему жизнь в изгнании. Потому что именно из его сердца – этого бьющегося, перегоняющего кровь органа величиной с кулак – так или иначе прорастет новый Лахор. Достав носовой платок, Самир заботливо протер каждый флакон и вернул их один за другим обратно в саквояж. Ему пришлось напомнить самому себе, что мир парфюмерии – его прошлое, а не будущее, и он задвинул саквояж на самую верхнюю полку шкафа.

После чего занялся чемоданом, хранившим все то, что осталось от его прежней жизни. Он вынул только одежду; другие вещи, напоминавшие ему о Лахоре, не тронул. Ни коричневая дупатта Фирдаус, ни высушенная роза деда, ни обломок стеклянного браслета матери – ничто из этого не удостоилось чести быть явленным на свет божий, потому что несло на себе печать его вины. Единственное, что парфюмер решился выставить на всеобщее обозрение, так это фотографию: Вивек, Мохан и десятилетний Самир на фоне парфюмерного магазина в первый день ученичества Самира. Он поставил снимок на стол возле кровати.

Поселившись в Париже, Самир сделался человеком привычки: всю свою жизнь он подчинил раз и навсегда заведенному порядку. Патель помог ему устроиться в городскую больницу дежурным, заверив, что, как только он выучит французский, найдет себе работу получше. И вот каждый день Самир ходил пешком в больницу имени Клода Бернара, где в его обязанности входило перевозить больных из палаты в палату и из отделения в отделение, поднимать их с коек, чтобы помыть или взять анализы, передвигать медицинское оборудование, разносить комплекты постельного белья, образцы крови по больнице. Запахи лекарств и вонь, исходившая от человеческих тел, не имели ничего общего с ароматами парфюмерного магазина. Тяжкий физический труд изматывал, зато не оставлял ни времени, ни сил на размышления, не давал впасть в тоску по прошлому. Отработав смену, Самир возвращался домой, получая от неспешной прогулки удовольствие, по выходным же совершал променад гораздо дальше – до берега Сены и обратно, – пытаясь свыкнуться с новой средой обитания.

К тому времени, как пошел 1949 год, он жил в Париже уже полгода. Однажды, когда Самир поднимался по лестнице в свою квартирку, его остановила мадам Бланше и показала старое, пожелтевшее издание газеты «Л’Иллюстрасьон» 1931 года, которое хранила у себя. На первой странице был изображен Ганди на Гар-де-Льон, Лионском вокзале в Париже; он отбывал в Лондон, чтобы принять участие во Второй конференции за круглым столом. Мадам с гордостью припомнила, как ей удалось мельком увидеть Махатму Ганди накануне его речи в танцевальном зале луна-парка «Мэджик-Сити» на левом берегу Сены в южной части города. Она все рассказывала, и вдруг пошел снег – первый снегопад в жизни Самира; он выбежал на улицу, радуясь словно ребенок, запрокинув голову и ловя чудесные снежинки ртом. Самир впервые с тех пор, как уехал из Лахора, вспомнил, что он молод, и ему стало легко-легко. А хлопья снега, словно комья ваты, продолжали кружить, оседая на его плечах, тая на волосах. Мадам Бланше, к тому времени уже успевшая полюбить молодого человека как собственного сына, стояла на пороге и смеялась, глядя на него.

Снег продолжал идти до самого вечера, но ничто уже не нарушало тишину, лишь тиканье часов у изголовья кровати. Самир лежал без сна, глядя в потолок, в руках он сжимал дупатту Фирдаус. Может, ее запах, пусть слабый, все еще держался на ткани, а может, он просто воображал его, но чем глубже он вдыхал, тем дальше в прошлое уносили его воспоминания. Каллиграфический класс, рисунок углем во время молитвы магриб, ресторан «Стандарт», ее смех, ее кожа, родинка на ее подбородке, ее фисташково-зеленые глаза, июнь и занавешенное окно, запах гари, блеск золоченых куполов мечети, медленно летящая из окна вниз дупатта. Он достал из портмоне ее фотографию и долго смотрел в ее глаза. Она смотрела в ответ, но безмолвно, ее взгляд ничего не выражал. И в то время как все, что осталось от Лахора, покоилось надежно запертое на дне чемодана, ему недоставало мужества расстаться с фотографией.

Самир прислушался к часам: «тик-так, тик-так».

Когда стрелка подошла к полуночи, родился новый день. 10 января.

– Саалгирахмубарак, Фирдаус, – прошептал Самир, поздравляя возлюбленную с днем рождения.

Обычно в этот день приходило письмо.

Написанное на линованной бумаге, оно выражало бы страстное желание того, кто ранен в самое сердце. В нем содержалось бы кое-что поинтересней обычной, посылаемой всякую неделю записки, к примеру, поэтическое послание в форме газели или рубаи – в конце концов, это же поздравление с днем рождения. Оно было бы сложено вдвое, спрятано в конверт и тайком сунуто ей в руку или опущено в корзину под ее окном, которую она подняла бы. Что самое важное, конверт был бы надписан ее именем, тщательно выведенным на урду. Из глубины души Самира через его уста на лист бумаги: «Фирдаус Хан».

Но полтора года пролетели, а ни единого письма не пришло. Сегодня, в день своего двадцатилетия, Фирдаус сняла крышку с коробки, в которой хранились старые письма, и долго смотрела на них – они стояли ровно, несмятые, аккуратными рядами. Она не перечитывала их с тех самых пор, как он исчез. Рядом с конвертами был втиснут флакон изящной работы; он мешал, и она вытащила его, поставила на пол. Не обращая внимания на мерцание золотистого флакона, она перебирала письма, пока не наткнулась на одно, написанное весной 1947 года.

Фирдаус поспешила развернуть его.

«Фирдаус, как бы мне хотелось, чтобы в моем письме была глубина, как в стихах поэта, или богатство красок, как на картине художника, – она помнила это письмо, помнила каждое слово в нем, – но я всего лишь парфюмер, и то, с чем я работаю, глазом не увидеть. Оно мгновенно растворяется в воздухе, моментально впитывается в кожу, точно бальзам.