Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

Леа приняла предложение Самира, в мечтах она уже видела их совместную жизнь. И в первый же год замужества у нее родилась девочка Софи.

Фахад с семилетней Айят сидел у одного борта лодки, Фирдаус – у другого. Когда-то лодка сияла белизной, но с тех пор поизносилась, и сквозь царапины проглядывала неопределенного цвета древесина. Лодочник греб, сидя на самом носу, лицом к ним; лодка скользила по водам Рави. Утро выдалось чудесным, ярко светило солнце, в воздухе приятно веяло прохладой. Айят, прижавшись к отцу, опасливо тронула ручонкой воду, с восхищением наблюдая за подернувшей водную гладь рябью.

Они плыли к беседке, стоявшей на острове посреди реки. Слушая ритмичный плеск деревянных весел, которые то окунались в воду, то выныривали из нее, Фирдаус задумчиво глядела вдаль: там, на берегу реки, изготовители бумаги из Лахора раскладывали сделанные вручную листы, чтобы те просохли на солнце. Они тоже двигались, подчиняясь определенному ритму; заученные движения ремесленников оттачивались в поколениях. Раньше отец водил Фирдаус к реке, и она с восторгом смотрела, как с помощью бамбуковых форм и сита бесформенная масса превращалась в совершенно гладкие листы. Она погрузилась в воспоминания о том, когда же в последний раз прикасалась к листу такой бумаги, как вдруг Айят зачерпнула воду ладошкой и брызнула на нее.

– Амми! – звонко крикнула девочка; оба, и отец, и дочь, захохотали, а вместе с ними рассмеялась и Фирдаус. Вытирая капельки воды с лица, она случайно встретилась взглядом с Фахадом; его улыбка заставила ее смущенно зардеться.

Когда они вернулись с прогулки, Айят тут же заснула как убитая. Фахад устроился с газетой на диване, а Фирдаус занялась тем, что стала складывать в стопку выстиранное и высушенное белье. Она успела сложить всего пару курт, как вдруг Фахад посмотрел на нее поверх газеты.

– Помнится, ты в детстве любила рисовать, – заметил он, потирая подбородок.

– Неужели ты помнишь это?

– Я помню тебя.

Не решаясь встретиться с ним взглядом, Фирдаус улыбнулась, закрывшись дупаттой, которую как раз складывала.

– И все еще рисуешь? – поинтересовался он.

– Я… – начала было Фирдаус; она прекрасно помнила, что последним, кого она рисовала, был Самир. – …Нет, уже не рисую.

– Что, если… тебе нарисовать меня? – предложил Фахад; он свернул газету и сел, позируя.

– Прямо сейчас? – сердце у Фирдаус забилось, она глянула на Айят, спавшую без задних ног.

Фахад, пребывавший в хорошем настроении, слегка повел плечами, словно говоря: «Почему бы и нет?»

Фирдаус посидела, сложив руки, возле стопки белья; она размышляла, как поступить. Затем подошла к железному сундуку возле окна и не торопясь вынула из него орудия своего ремесла. Сев на стул возле дивана, положила лист бумаги на твердую подставку, называемую «атлик», и взяла кусочек угля. Она с удивлением отметила про себя, что пальцы держали маркую угольную палочку так же твердо, как и раньше, хотя она давно уже не пользовалась ею, по крайней мере с самого замужества.

Фирдаус вся преобразилась, в каждом ее жесте теперь сквозила отточенность, дупатту она набросила на плечи так, чтобы та не мешала: она внимательно изучала свою модель. Казалось, всякое расстояние между ней и мужем исчезло, она подолгу рассматривала линию его резко очерченного подбородка, подмечала малейшие детали его внешности: шрамик, пересекавший бровь над его правым глазом, ямочки на щеках, когда он улыбался, форму его ушей… Перенося его черты на бумагу, водя рукой привычно, не задумываясь, Фирдаус вполне отдавала себе отчет в том, что ее муж наделен привлекательной наружностью, замечала она и то, как он с ней нежен.

И все же у нее стоял ком в горле, не отпускало ощущение, будто она лишь исполняет роль. Ей вспоминались бесчисленные часы в классе, когда все удалялись на молитву магриб. Она одновременно жила и в прошлом, и в настоящем, была и юной девушкой, и замужней женщиной, предметом ее внимания в одно и то же время были и Самир, и Фахад. Глубоко вдохнув и закрыв глаза, Фирдаус сама себе напомнила: потерянного не вернешь. И когда открыла глаза, была уже в настоящем. Однако муж смотрел на нее обеспокоенно.

– До чего похоже, – похвалил он, когда она наконец показала ему быстрый набросок. – Зря ты забросила рисование. – Подумав немного, он предложил: – Может, тебе снова заняться оформлением рукописей на пару с отцом? Конечно, ходить в каллиграфический класс при мечети Вазир-Хана, как раньше, уже не получится, но ведь вполне можно договориться, чтобы тебе приносили работу на дом и…

– Нет, – резко перебила его Фирдаус, – я этим больше не занимаюсь.

Фахад закусил губу.

– Кажется, в детстве ты всюду следовала за отцом, была его тенью…

Фирдаус отвернулась: глаза защипало от набежавших слез. Она действительно больше не общалась с отцом, но ей в голову не приходило, что муж заметил. Когда она вновь повернулась к нему, ее открытое лицо выражало спокойствие.

– Да, наши с отцом отношения дали трещину. Впрочем, это старая история, не будем бередить рану.

Муж молча кивнул; потянувшись, он взял ее испачканную углем руку в свои ладони.

Фахад никогда больше не заговаривал с ней на эту тему, не стал он и выяснять, как она жила все эти годы, что произошло в тот день, когда пожар охватил Шах-Алми. Но с того самого времени Фирдаус почувствовала, что воспоминания о парфюмере понемногу отступают.

С рождением дочери Самир и Леа перебрались в квартиру попросторнее в том же доме. Они по-прежнему работали в больнице; Самир получил повышение, заняв административную должность, благодаря чему Леа смогла больше времени проводить дома с новорожденной. Мадам Бланше с удовольствием взяла на себя роль бабушки, она развлекала Софи, рассказывая ей сказки на языке, который та еще не понимала, но который впоследствии станет ей родным.

Впервые за долгое время Самир зажил обычной, нормальной жизнью. Он редко доставлял себе удовольствие, погружаясь в мир ароматов, и память о Фирдаус уходила все дальше в прошлое. Время от времени Фирдаус все же являлась ему: во сне ли, в лепестке розы или когда он заглядывал в лавку старого переплетчика, где пахло бумагой и чернилами. Но уже не сопровождала его постоянно. А потом отошел в область смутных воспоминаний и Лахор, а вместе с ним и прочее, намеренно предаваемое забвению. Английский и французский заняли место урду и пенджаби, вытеснив их из его жизни: он не пользовался родными языками в общении с