Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

Фирдаус выглянула: это сказал ее муж. Слова его отозвались у нее мурашками по коже, сердце бешено заколотилось.

– Разве не Бакши-чаче, обещавшему присматривать за домом, оставили мы ключи? Разве не он под покровом ночи отвез нас к железнодорожной станции? Разве не его жена уложила нам в дорогу лепешки и пикули? – Фахад говорил с чувством, совсем не так, как его отец, зато как когда-то говорил его тесть.

– Конечно, бета, сынок, конечно… без помощи Бакши-сахиба нам, наверно, пришлось бы туго, – признал отец. – К счастью, мы с ним знакомы еще по колледжу. Да, он был хорошим другом, и все же, как ни крути, а он сикх. Ну а в трудные времена всяк сначала думает о себе. Взять хотя бы Ганди, Неру, Пателя… никто из них нас не защитил. Мусульманам угрожали даже в их собственных домах – нападали, зверски убивали; приходилось искать спасения в лагерях беженцев. Сколько могил возникло за городом: целые семьи вырезали, когда те пытались бежать из Дели. Это и в новостях было, а некоторых убитых я знал лично. Бета, ты еще слишком молод, поэтому поверь на слово – хоть мы и родились на одной земле, разница между нами все-таки есть. Всегда была.

Все умолкли; наконец Фахад нарушил неловкое молчание:

– Конечно, аббу, прости… Все дело в том, что там у меня осталось слишком много друзей, слишком много воспоминаний.

Фирдаус видела, как в ответ Мухаммад протянул руку и потрепал сына по щеке: вроде и по-отечески любовно, но в то же время покровительственно.

На кухне мать и свекровь тушили в котлах обильно приправленное мясо, перемешивали плов. Фирдаус вновь занялась соусом: помешивая йогурт, всыпала в него сушеную мяту, кориандр и соль. Добавляя зернышки граната, невольно, по привычке принялась выкладывать их в виде узора, каким оформляют рукописные тексты. Закончив узор, она почувствовала облегчение – перед ней мелькнул пускай и слабенький, но лучик надежды.

На следующий день Алтаф проснулся до рассвета, чтобы поспеть к молитве фаджр, но, помолившись, против обыкновения снова лег. Зейнаб сонно зашевелилась, но так и не проснулась: ни когда он вставал, ни когда ложился. Свернувшись на своей половине кровати калачиком, каллиграф вспомнил вчерашний вечер: дочь впервые навестила их со своей новой семьей. Да, от той жизнерадостной девушки, какой она стала в пору их с Самиром знакомства – а Самир в течение десяти лет заботливо пестовал в ней это новое состояние ее души, – не осталось и следа, хотя времени прошло всего ничего. Впрочем, чему тут удивляться: она держалась отстраненно, как предписывала традиция, ведь формально переступала порог уже не отчего, а совершенно чужого дома.

Он вспомнил, как свекровь взяла кончиком пальца капельку сурьмы с уголка глаза Фирдаус и нарисовала ею черную точку на ее щеке: назар-батту, оберег, призванный защитить от сглаза.

– Машалла, – напутствовала она свою невестку; Фирдаус стояла потупившись.

С уходом дочери в семью мужа Алтаф вконец измучился угрызениями совести. Когда союз с Фахадом был обговорен, Фирдаус лишь безмолвно согласилась. Когда ей собирали приданое, она сама никак в этом не участвовала, целиком и полностью положившись на вкус матери. Перед обрядом никаха она стояла словно деревянная, позволив Сайре и Ситаре набросить себе на голову розовую с серебристой вышивкой дупатту. Она не рассмеялась, не улыбнулась, никак не показала своих чувств, но в семье решили, что для невесты это естественно: она переживает, сознавая всю серьезность шага. В продолжение всей свадебной церемонии Фирдаус нарушила молчание лишь однажды. «Кабул хей, – произнесла она в ответ на вопрос, заданный имамом. – Я согласна».

Пытаясь отогнать мучившие его мысли об упорном молчании Фирдаус, Алтаф повернулся к жене. Протянув руку, он погладил ее по щеке, но сделал это скорее по привычке, чем от нежных чувств.

– Салам, Хан-сахиб, – пробормотала она в полусне.

– Салам, – откликнулся он рассеянно.

– Что такое, кьяхуа? – спросила она.

Он ответил не сразу. Зейнаб спрятала его руку в своих ладонях. Наконец она открыла глаза.

– Батаие, скажи, что случилось?

– Знаешь, Фирдаус… – начал он. – Тебе не показалось вчера вечером… Она будто была сама не своя?

Зейнаб усмехнулась.

– Хан-сахиб, ап бхи на, ну что ты! Фирдаус теперь замужняя женщина, у нее появились обязанности – перед мужем и его родителями. А для нее все это пока еще в новинку. Ничего, со временем обживется в новой семье, приноровится к новым порядкам.

Согласно кивнув, Алтаф все же отнял руку. Он подумал: а в самом ли деле жена верит в то, что говорит, неужели ее не тревожат воспоминания о недавних событиях? С того самого утра после пожара Алтаф все задавался одним и тем же вопросом. Разве он не понимал с самого начала: общество, в котором они живут, никогда не допустит, чтобы Самир и Фирдаус были вместе? Если понимал, почему поступал иначе? Он позволил их отношениям зайти слишком далеко, даже одобрял их, и дочь верила ему. И это доверие он должен был сохранить, так или иначе.

Он часто вспоминал предание о Зебуниссе, дочери падишаха, и слова Зейнаб о том, как кончилась эта история: что никакой не враг и не завоеватель, а собственный отец, падишах Аурангзеб, посадил Зебуниссу под замок на всю оставшуюся жизнь. Несмотря на отеческую любовь, падишах обрек дочь на заточение. Разве он, Алтаф, не поступил со своей дочерью так же?

За ужином Фирдаус лишь на мгновение пересеклась с ним взглядом, но он не смог разобрать выражение ее глаз. Это была уже не его дочь, не та девочка, что появилась на свет в январе. Не та, что собирала листья и любовные послания, что слыла знатоком истории и поэзии. Нет, это был совсем другой человек, повзрослевший и замкнувшийся в себе. Это была женщина с разбитым сердцем, снедаемая изнутри гневом и сожалением. И тоской.

– Бегум, – позвал он Зейнаб; она промычала в ответ что-то нечленораздельное. Тогда он повернулся к ней и прошептал:

– Я вот все думаю… Самир…

Жена тут же проснулась: ее серые глаза посмотрели на него в упор.

– Так вот ты о чем. Ну и что же Самир? Он ведь уехал, разве нет? Они все уехали, убрались в свой Индостан. А ведь пытались захапать и Лахор… ишь ты! – Она презрительно фыркнула. – Нет, прав Мухаммад-бхай – нам повезло, что у нас есть наш Пакистан.

– Что ты несешь!