Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

знал только, что он воевал, правда, я тогда был ребенком и не понимал, что2 на войне могут делать парфюмеры. А эти записные книжки… Я всегда думал, что в них одни только парфюмерные формулы. Вивек все время повторял, как важно заносить в тетрадь состав любой композиции.

– А что еще он пишет?

Самир стал читать дальше.

– Что на весь полк только двое грамотных, он и еще один индиец, и когда британское командование узнало, что он умеет читать и писать, назначило его писарем и определило ему соответствующее должности довольствие.

Леа придвинулась ближе к Самиру и стала рассматривать страницы с записями, в которых ничего не понимала. Так, увлеченные воспоминаниями Вивека, они провели всю ночь.

Британский корабль «Тиста»[109] повез три бригады лахорской дивизии к западу от Карачи, сделав остановку в Адене. В Суэце всех высадили: сирхиндскую[110] бригаду оставили охранять канал, солдаты же лахорской и джаландхарской[111] бригад снова погрузились на корабль; никто не знал, как долго еще им плыть и где именно находится эта страна вилаят. Самира поразило, до чего скрупулезно его дядя вел записи, иногда прямо по часам. Он описывал свои впечатления от ветра, моря, рассказывал о своих товарищах-сипаях, о мириадах звезд, усеявших ночное небо… Писал о самом разном: о том, как один из мулов, тащивших пулемет, издох на жаре, о ежедневной муштре, строевых смотрах и учениях… Кто-то коротал время за игрой в карты, другие читали книги со священными текстами. Вивек ближе познакомился с парнями из полка, в который входили роты из сикхов, догров, пенджабцев-мусульман и пуштунов.

11 сентября Вивек написал первое письмо – по просьбе лэнс-наика[112] Балванта Сингха, который был родом из Раджпутаны, области с богатой историей, и обращался к Вивеку не иначе как «катиб», «уважаемый писарь». Сам он вырос среди песков пустыни, и ему не терпелось рассказать в письме своим родителям об увиденной им небольшой рыбке, которая выныривает и летит над водой.

В день 16 сентября, когда сипаев ненадолго отпустили на египетский берег, Вивеку исполнился двадцать один год.

К 26 сентября они плыли уже двадцать семь дней.

«Двадцать семь раз загорался и гас день, двадцать семь раз всходило и заходило солнце, двадцать семь раз наступали сумерки. Все уже потеряли счет времени, но я продолжал отсчитывать. Каждый день – это тень следующего дня, и все же каждый день несет в себе обещание чего-то необычного».

Самир оторвался от чтения и глянул на Леа: она уже спала.

А к нему сон все не шел. Он вернулся к записной книжке и принялся изучать ее, листая как можно аккуратнее. Она была карманного формата, изрядно потрепанная за время морского перехода и сражений. Порой, водя пальцем по строчкам, Самир натыкался на слово, фразу, заметку, в которых узнавал своего дядю, и тогда с грустью улыбался. Изголодавшись по запахам, он жадно принюхивался к страницам: замызганным, пахнущим солью, отдающим чем-то зловонным, металлическим, незнакомым. С одной стороны, находка Самира порадовала. Ногтями он водил по старому переплету книжки, слегка оцарапывая его, – будто стремился глубже проникнуть в историю. Но чем больше вчитывался, тем больше досадовал на самого себя: что же он раньше не интересовался прошлым?

«26 сентября 1914

В утренний час, стоя на палубе, мы впервые заметили величественную землю вилаят».

Следующим утром, читая эти слова Леа, Самир задавался вопросом: мог ли Вивек предположить, что эта чужая земля изменит жизнь не только его, но и последующих поколений в его семье? Задумавшись, он повторял пальцем контуры небольшого наброска: корабли, стоящие на рейде в порту Марселя.

«Мы высадились в порту, где сразу прибавилось беспорядка: люди, животные, амуниция, провизия сгружались на телеги и в грузовики. Нас приветствовали солдаты и моряки в красных мешковатых штанах и синих мундирах; мы же построились ротами, одетые легко, совсем не по погоде. Белуджский полк двинулся первым, вступив на улицы города, мы последовали за ними, неся на левом плече ружья, нацеленные прямо в небо».

– Мар-сей, – произнес Самир название города, читая справа налево, соединяя слоги нараспев, как будто декламируя стихотворение. За буквой мим шла алиф, затем ре, дальше син и, наконец, барийе. «Мар-сей». От него не ускользнула необычность ситуации: вот он читает на родном языке, а ведь находится так далеко от родины.

Леа, наливая в одну чашку кофе, а в другую молоко, делилась воспоминаниями:

– В то время мой отец был еще подростком, он как раз стоял в толпе, встречавшей индийцев. Эту историю про такое знаменательное событие слышали все мы, кто вырос в Марселе. Бабушка часто рассказывала, до чего мужественно выглядели индийцы, маршировавшие по широким улицам под звуки волынок и барабанной дроби.

Положив раскрытую записную книжку обложкой вверх, Самир улыбнулся жене.

– А что еще она тебе рассказывала?

– Ну, зрелище было незабываемое! Представь: все пришли в восторг, аплодировали и выкрикивали «Vivent les Hindous!»[113] и «Vivent les Indiens!»[114], размахивая флажками и роняя вышитые платочки на булыжную мостовую.

Она засмеялась.

– Дети кинулись к солдатам и повисли у них на шее, женщины подбегали и вставляли им в петлицы розы. Французы благодарили индийцев за то, что те в трудную минуту пришли им на помощь.

На работе Самир каждую свободную минуту мысленно возвращался к первым впечатлениям дяди от Франции и сравнивал их со своими. По пути с работы домой он купил карту и дома разложил ее на кухонном столе, намереваясь следить за передвижениями Вивека.

На следующий день он прочел в заметках описания разных рот; каждая имела свои отличительные знаки. Сикхи, составлявшие 15-ю роту, были обладателями тюрбанов с прикрепленным по центру железным кольцом, к тому же на плечах у них имелись хлястики. Гуркхи ходили с традиционными изогнутыми ножами кукри. У Вивека к тюрбану защитного цвета крепилась слева темно-синяя полоса, свисавшая свободным концом. Брамины и джаты носили высокие тюрбаны, а их копейщики щеголяли еще и копьями с длинными флажками на концах. У пуштунов тюрбан дополнялся конусовидной шапкой кулла. Только гуркхи и гархвали ходили без тюрбанов.

Отметил Вивек и то, что в парке замка Борели лагерь индийцев устроили отдельно от лагеря британцев. Внутри индийского лагеря были отгорожены места для купания, приготовления пищи, имелись загоны для лошадей, мулов, коз и овец. Кухня для индусов и сикхов и кухня для мусульман четко разграничивались. Местные, которых Вивек именовал «франсиси», наблюдали за тем, как по вечерам на лагерном костре готовился ужин;