Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

Нас погрузили в автобусы красного цвета и повезли до самого Бельгиума, где сейчас идут бои. Я пишу, сидя на веранде дома в одной деревеньке, жители которой бежали, побросав все; наши называют этот населенный пункт Уайтшит[115]. Никто не знает, что будет завтра. Весь вечер до нас доносятся глухие раскаты орудийного огня. Война уже совсем близко».

– Война уже совсем близко, – задумчиво повторил Самир.

33. В окопах

Когда Самир только начал зачитывать Леа дневниковые записи, ей было просто любопытно, она с интересом слушала, как индийские солдаты привыкали к местным условиям. Но когда Вивек взялся описывать свой первый бой, да во всех подробностях, что видел глаз и чувствовало сердце, ей стало не по себе. Образы войны, которые, как ей казалось, она похоронила, звуки, которые она надеялась никогда больше не услышать, запахи, ощущения, ужас до дрожи, чувство тревоги и горечь потерь – все стало возвращаться после беспощадных в своей правдивости слов Вивека.

«27 октября 1914. Ипрес». Держа записную книжку в одной руке, другой Самир отметил на карте город Ипр. И только потом начал переводить.

«В опускавшихся сумерках наш полк бросился в атаку по размокшему от дождей полю; после недолгой артподготовки мы побежали к окопам джарманов. Перед глазами до сих пор море крови, в ушах – разрывы снарядов. И звук, его невозможно забыть. Бомба ложится за бомбой: кого-то накрывает взметнувшейся землей, кого-то разрывает на части. Какие-то доли секунды, и… одни ошметки. Такое невозможно передать словами. Я впервые увидел мертвого человека: на моих глазах субедара Мансура Хана убило снарядом. Он стоял так близко, что моя курта оказалась вся в его крови, фрагментах тела, а еще – в грязи, окопной воде и моей блевотине».

Самир помолчал и закончил: «Я представлял себе это совсем иначе».

– Ну а чего он ожидал? – вздохнула Леа из дальнего угла комнаты, где сидела и вязала дочери шерстяную шапочку. – Это война. Зачем тогда было идти добровольцем?

– Похоже, он задается тем же вопросом…

Самира, продолжавшего читать с того места, где остановился, поразило, что дядя, вернувшись в казармы, составил подробнейший отчет о своей замызганной форме, не пропустив ни единого пятна или прорехи, – получилась своеобразная опись сражения. От его кожаных ботинок, пропитавшихся влагой, воняло. Из-за шерстяных обмоток, туго затянутых вокруг ног от щиколоток и до самых колен, ноги распухли и онемели. Тюрбан и саффа под ним промокли до самой головы. Он освободился от кожаной портупеи, патронной ленты через плечо, фляги с водой, заплечного ранца, ружья, штык-ножа, снял с себя прилипшие к телу брюки и курту, забрызганные тем, что осталось от субедара.

«В голове роятся мысли, но ни одной разумной. В окопах мы теряем способность мыслить здраво, нас охватывает страх и отчаяние, вдруг приходит осознание: а ведь каждый следующий миг может стать последним. Глухое уханье снарядов созвучно биению сердца. Земля дрожит, будто вот-вот извергнется, нас окутывают клубы пыли, любые звуки тонут в оглушительной пальбе. Все, кто выжил в этом бою, теперь страшно боятся».

Полк Вивека стал первым индийским полком, вступившим в сражение в Первую мировую – под бельгийским Ипром. И в описании боевого крещения было столько ужаса, что даже Самиру, читавшему записи по прошествии многих лет, передалось это чувство. Записи делались в спешке, на страницах остались смазанные места и чернильные отпечатки пальцев, попадая в которые своими пальцами, Самир будто бы писал поверх истории дяди свою собственную.

Леа видела, как Самир зарывался в журнал носом, вдыхал сохранившиеся запахи войны и перенесенных страданий: воспоминания дяди будто бы передавались ему по наследству. Она заметила, что эти дневниковые записи стали для него не только ключом к неизвестной истории семьи, но и способом пусть запоздалого, но разговора с дядей. Бесчеловечность военного опыта пробудила в нем желание задавать вопросы, прерывать, спорить, давать свои оценки; выглядел этот диалог с давно ушедшим из жизни родственником трогательно и одновременно грустно.

Из-под Ипра полк Вивека перевели в Мессин; Самир и это передвижение аккуратно обозначил на карте.

«5 ноября 1914

В битве при Ипресе поубивало многих. Бомбили по ночам; от пронзительных звуков впору было оглохнуть. Повсюду валялись тела, где целые, где разорванные на части. Кремировать их не было никакой возможности, всех хоронили в братских могилах. Находились такие, кто считал это святотатством. Сант Рам мертв. Мунши и Варьям Сингхи мертвы. Шер Хан, Махант Рам, Сардар Али, Джанг Бахадур – все мертвы. Раненых отправили в госпиталь, но очень многие числятся пропавшими без вести, пули и дым сделали их невидимыми на нейтральной полосе… Хан Бахадур, Джагдир Сингх, Джафар Али – все они исчезли. Да уж, такой войны на нашем веку еще не было, может, и не будет. Пройти ее и остаться в живых – все равно что заново родиться».

Леа крепко зажмурилась. Здесь, в Париже, шел снег, они с мужем сидели в перерыве в коридоре больницы, но мыслями она была в Нормандии, где стояла тяжелая, удушающая жара. Вивеку не довелось больше участвовать в подобной войне, а вот она, Леа, застала ее, хотя и времени-то прошло совсем ничего. Но все повторилось. Раненых одного за другим доставляли с передовой на носилках в госпиталь. Полевые госпитали устраивали как можно ближе к местам боевых действий, иногда настолько близко, что те становились мишенью для вражеских снарядов. Бойцов вносили кого без ноги, кого без руки, с ожогами или в шоковом состоянии; Леа как могла поддерживала в них волю к жизни. Она занималась всем: перевязывала, делала уколы, давала кислород, приходилось даже констатировать смерть. Когда не хватало коек, раненых укладывали прямо на пол. Забрызганная кровью операционная выглядела ничем не лучше поля боя. Но почти всегда те, кто выжил, радовались подаренному им второму шансу.

«Пройти ее и остаться в живых – все равно что заново родиться». Сколько раз ей приходилось слышать это от других! А теперь, когда война далеко позади, вдруг то же самое повторяет Самир, вслед за дядей. Леа изо всех сил сопротивлялась грозившей поглотить ее тьме, вот только Вивек в своих заметках делился всем, до мельчайших подробностей. Глядя на стерильно-белый больничный коридор, Леа боролась с призраками прошлого, а Самир тем временем продолжал читать.

В тот вечер, закончив дежурство, она сидела в комнате отдыха медсестер и думала, как же поступить. Только она успокоилась, решив было, что все позади, как вдруг впервые