Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

в хронологическом порядке время их прохождения; он начал заглядывать в книжные магазины, интересуясь всем, что имело хоть какое-то отношение к тем местам, в которых воевал его дядя. Когда он не читал записные книжки, он обдумывал прочитанное в них, а поскольку работе это не способствовало, из больницы его в конце концов уволили. Не будь он так поглощен этой летописью войны, ему стало бы неловко за свое пренебрежение обязанностями, он бы сожалел. Но он воспринял увольнение просто, без лишних переживаний.

Однако Леа не могла не тревожиться, видя, как муж становится все более и более одержимым. Когда он, стоя у окна, баюкал Софи, то вместо колыбельной пересказывал ей истории, в которых были авианалеты и поля сражений, промерзшие окопы и военные лагеря. Леа видела, как дочь с интересом прислушивается к голосу отца; со стороны, если не знать, можно было подумать, будто Самир рассказывает ребенку сказки: об отважных рыцарях и страшных драконах, о далеких царствах и тридесятых государствах. Даже когда они всей семьей выбирались на прогулку или на пикник, Самир оставался рассеянным – она чувствовала, что без записной книжки в руках, ставшей уже привычной, беспокойство мужа только нарастало.

Она подозревала, что была в этом частично и ее вина, зря она так резко отстранялась: бывало, Самир хотел с ней поделиться прочитанным, но она выдумывала головную боль или принималась возиться с ребенком. Они все отдалялись друг от друга, но она тешила себя надеждой, что это временно. Что записные книжки кончатся и в тот же день муж стряхнет с себя наваждение и снова заживет настоящим, вернется в семью. Только на это Леа и надеялась.

Самир уже с неделю сидел без работы, когда мадам Бланше познакомила его с художником, недавно снявшим квартиру в доме: тому на время требовался помощник подготовить выставку. Всей-то и работы было натянуть холсты на рамы да развесить их. Плату обещали не ахти какую, но все лучше, чем ничего, к тому же Самир волен был распоряжаться временем по своему усмотрению.

Как-то раз Самир с дочкой отправились в магазин за овощами. Вернувшись домой, они сели на кровать: Софи затеяла игру с куклами, а он погрузился в дневниковые записи. Шел 1915 год. Была уже середина апреля, а по утрам Вивек, просыпаясь, видел, как все вокруг по-прежнему плотно накрывал густой туман. Днем он рыл окопы, ночами страдал, тоскуя по дому. Ничто вокруг его больше не радовало. Все, что было светлого, обнадеживающего, приходилось искать в себе. И он все больше жил прошлым, детскими воспоминаниями – когда то, чего теперь отчаянно не хватало, воспринималось как само собой разумеющееся. Настоящее вечно чем-то не устраивает, пока не становится прошлым.

В своих попытках забыть о войне Вивек, сам не зная почему, остановился на мире запахов. Он все меньше описывал окружающий мир и все больше писал о своих ощущениях; Самир усмотрел в этом момент рождения талантливого парфюмера, пусть и самоучки. Воспоминания Вивека отличались поразительной точностью: сладковатый запах кхаса, исходивший от занавесок, острый – маринованного манго, густой аромат сандаловой пасты… И чем глубже Самир проникал в природу мучивших дядю воспоминаний, тем яснее понимал, откуда у него этот интерес. Он вдруг припомнил то, что дядя сказал ему, мальчику, еще тогда, в лаборатории, и сказанное обрело смысл. Именно тоска по родине и тяготы военного времени пробудили в Вивеке воображение и интерес к искусству составления ароматов.

Когда полк Вивека стоял возле Нев-Шапеля, на передовую после четырех месяцев отсутствия вернулся Суча Сингх – в Брайтонском госпитале он лечил сломанную ногу. За это время для него накопился ворох писем из его родной деревни, а еще он получил от молодой жены посылку, в которой среди прочего лежала сандаловая палочка. У Сучи отлегло от сердца, когда он увидел Вивека по прошествии стольких месяцев живым и здоровым; на радостях он разломил палочку пополам и поделился с другом.

«И днем и ночью я думаю только об одном – о доме», – прочитал Самир заключительную фразу на странице; он вскочил и, боясь передумать, метнулся к шкафу, подставил скамейку и, встав на нее, дотянулся до саквояжа Вивека. Софи перестала играть и теперь с любопытством глядела на этот чемоданчик из потертой кожи. Едва уловимые, призрачные нотки духов тут же начали пробиваться наружу, но стоило Самиру открыть застежки, как комната словно ожила – ее наводнили яркие, выразительные ароматы.

Отыскав флакон с сандалом, Самир откупорил его и, поднеся поближе, глубоко вдохнул. И тут же очутился в перегонном цехе, где от сильно нагретых чанов поднималось жаркое марево. Самир опасался, что годы сознательного бездействия сказались на остроте его обоняния, однако с легкостью вспомнил язык, знакомый с детства. И с радостью отдался своему болезненному влечению – так однажды назвал дядя его чересчур живой интерес к запахам, попав в самую точку: Самир не в силах был сопротивляться этому всепоглощающему, скорее походящему на недуг чувству.

Из любопытства он предложил флакон дочке – она было потянулась к нему, но тут же потеряла всякий интерес и снова занялась куклами. Ей вот-вот исполнится четыре – тот самый возраст, в котором он, Самир, уже стремился понюхать все подряд. При мысли, что Софи могла и не унаследовать его дар, у него сжалось сердце, но он тут же порадовался: вот и хорошо, что эта своего рода болезнь не передалась от него следующему поколению.

Сделав еще один глубокий вдох напоследок, он закупорил флакон с сандалом, положил в саквояж, который и оставил там, где он стоял, а сам вернулся к чтению.

Рота, где служил Вивек, таяла на глазах, и к ним прислали резервистов из пограничных войск; именно тогда Вивек и познакомился с Икбалом Ханом, сипаем из Пограничной провинции. Самир, читая записи Вивека, понимал: все это он уже знает.

«Икбал происходит из семьи потомственных каллиграфов: раньше они расписывали цитатами из Священной книги мечеть Вазир-Хана, потом стали обучать учеников в каллиграфическом классе при этой самой мечети. Впервые с тех пор, как я приехал в вилаят, мне встретилась родственная душа. Кто сызмальства был окружен вещами изысканными и утонченными, будь то свитки с поэтическими произведениями или штуки тончайшего шелкового полотна, тому от природы чужд воинский дух. Икбал, как и я, оказался первым и единственным в семье, кто записался добровольцем из желания увидеть мир за пределами Индостана; я испытал облегчение, узнав, что не одинок в своих мечтах. Заметив у меня записную книжку, Икбал улыбнулся и достал из