Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

Отмерив в чашку молоко для Софи, она разогрела его в кастрюльке и перелила в бутылочку. Огонь на плите еще горел, когда она вдруг остановилась – в голову ей пришла недобрая мысль. Схватив со стола одну из записных книжек, Леа провела рукой по страницам, исписанным на непонятном ей языке. Она подумала о том, как легко было бы стереть прошлое, уничтожить его, превратить в горку пепла всего за несколько мгновений. Из-за этих записных книжек от нее отдаляется муж, и вот она, возможность вернуть его. Закусив с досады нижнюю губу, она поднесла книжку к пламени, но в последнюю секунду остановилась.

Тут из комнаты донеслось хныканье Софи, и Леа почувствовала комок в горле. Дрожащей рукой она выключила плиту, а записную книжку положила обратно на стол. Ей было обидно до слез, но в душе она понимала: даже если уничтожит записи, это ничего не изменит.

Несмотря на то что после Второй битвы при Ипре Вивек остался в живых, он вовсе не был уверен, что так будет продолжаться и дальше, что ему вообще удастся вернуться домой. Из последующих записей Самир понял, что Вивек перестал писать за солдат письма. У него больше не осталось сил возиться с чужой ношей, чужими страхами, он готов был нести только собственное бремя. Новобранцы, прибывавшие к ним в качестве пополнения, не знали, что Вивек исполнял должность писаря, и постепенно эта его обязанность сошла на нет. Да и вообще после сражения при Ипре он начал все больше уходить в себя, он думал лишь о том, как выжить, а еще – о том, как же мир собирается воздать должное тем, кто выдержал нечеловеческие испытания.

«16 мая 1915

Истории наших сипаев канут в небытие, будут похоронены – совсем как тела многих, кто полег в этой чужой земле. Но люди должны помнить: мы здесь были. Мы тоже здесь были».

Дальше записи Вивека пошли на убыль. Если он и делал заметки, то – как можно было догадаться – писал совсем кратко: как их сначала пригнали на поле боя, а после отвели обратно. Обычно пауза затягивалась на недели, и Самира мучило страстное желание узнать, что же там происходило. В какой-то момент его будто осенило: это какие же мучения выпали на долю не имевшей с ним никакой связи семьи! Если даже его, Самира, по прошествии стольких лет изводит отсутствие новостей, то что уж говорить о родителях Вивека. Находясь далеко, – между ними пролегали никому не известные земли и моря, – они наверняка ждали весточек, которые никогда не придут. Вскоре Самир догадался: Вивек отнюдь не случайно предпочитал умалчивать о своем местопребывании и состоянии здоровья. Да, это было жестоко, но объяснялось просто: позором и угрызениями совести.

Весь июнь продолжались обстрелы, но потери были небольшими. Полк Вивека по-прежнему оставался на постое в домах на улице Лоретто, только теперь к ним добавилось подразделение французских солдат. Выходцы из Индостана начали осваивать иностранный язык: если раньше их речь состояла из отдельных звуков на французский манер, то теперь она стала обретать смысл. За едой один сипай спрашивал Вивека, показывая на еду: «Кескерсей?»[122], а Вивек, зачерпывая ложкой жиденький гороховый суп, отвечал: «Ла суп о пуа»[123]. Отдавая приказ индийскому корпусу, командир спрашивал: «Компрей?» – «Поняли?» Молоко стало называться «дю лэ», а вода – «де л’о». Так сипаи завязывали дружбу с товарищами из самых разных уголков мира, а Вивек подружился с рядовым по имени Поль.

«Из портмоне он достал черно-белую фотографию: уютный сельский домик, за которым простираются цветочные плантации. Я всматривался в этот небольшой снимок, и таким он мне показался раем… Я ни о чем подобном и не мечтал. Хотелось утонуть в этих цветах, чтобы их лепестки, листья укрывали как одеялом, окутывали ароматом. Хотелось забыть обо всем, особенно о войне. Поль, показывая на дом и изображая, будто наслаждается ароматом дорогих духов, произнес: „Грас. Се Грас“[124]. И с сегодняшнего вечера моя жизнь переменилась, на душе впервые за долгое время стало легко: я нашел свой приют. Оставалось лишь изобрести способ, как туда добраться».

Самир оторвался от записной книжки. «Грас». Откуда он мог слышать это слово? Может, где прочел? Прикрыв глаза, он задумался. И вспомнил: в возрасте десяти лет он сидел вместе с дядей в лаборатории; тот вынул из запертого ящичка стопку запретных для чужих глаз записных книжек и водрузил на стол перед ним. Тех самых, которые достались ему сейчас. Самиру тогда не позволили даже прикоснуться к ним, но именно в записной книжке он углядел это слово. Развернув карту, Самир принялся искать по всей Франции, пока не нашел.

– Грасс, – шепотом произнес он, грассируя, совсем как тогда, в детстве.

К концу месяца утративший последние иллюзии Вивек наконец решился. Он слишком многое повидал, многое вынес, пережил много утрат. Он готов был мириться с чем угодно: с отсыревшей формой и ботинками, с нашествием вшей и вспышками болезней, с тяготами строевой подготовки и марш-бросков, с необходимостью тащить на себе окопный миномет и пушку, с жуткой канонадой, сотрясающей воздух и землю, с утомительными перемещениями ползком, с одиночеством на караульном посту… Даже пробирающий до костей холод и тот не имел значения. Не смог он привыкнуть к одному: вот человек жив, а через мгновение уже мертв.

«За все то время, что я проторчал в этих окопах, мне ни разу не встретился сахиб, который рискнул бы своей жизнью ради спасения одного из нас, в то время как мы с готовностью подставляем себя под пули ради них. Мы связали себя обязательствами, встав под флаг, который в любой момент может стать нашим саваном. Изо дня в день слышишь разговоры о смерти. Мужчины молодые и уже пожившие свое – кто в обычное время работал бы себе в полях, ходил за скотом, чинил обувь, обрезал деревья, – толкуют о смерти буднично, точно о погоде. Изо дня в день ведется счет убитым. Изо дня в день нас преследует запах смерти. Изо дня в день мы подбираем: обрывки формы, пучки волос, нагрудные знаки, осколки снарядов… Изо дня в день видим искалеченные тела, остекленевшие глаза, стиснутые челюсти, лужи крови… Обыденность смерти быстро уничтожает веру в жизнь, начинаешь думать, что только война на этом свете и существует».

И образ Граса становился все притягательней. Как утверждал Поль, все в этом небольшом