Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

меня по-прежнему окружали земляные пол и стены, я по-прежнему задерживал дыхание, стараясь не дышать, по-прежнему боролся со смертью, стараясь не задохнуться в ядовитых парах. Газ, пахнущий ананасом и перцем, вызывал обильные слезы из глаз, слизь из носа, отек горла и удушье, а на губах агонизирующего выступала пена. Страшное зрелище, его невозможно забыть».

Самир зажмурился в надежде, что, когда откроет глаза, слова в записной книжке волшебным образом переменятся: его дядя будет сражаться во Второй битве при Ипре, а не забьется трусливо в нору. Когда он открыл глаза и продолжил читать, перед ним снова возник образ Вивека. Вражеский обстрел прекратился, начало смеркаться, но даже в опустившейся темноте газ казался таким плотным, что можно было, протянув руку, дотронуться до каждой частицы, составлявшей эту завесу. Все еще сжимая губы, чтобы ненароком не глотнуть ядовитый воздух, Вивек затянул рот концом тюрбана, запачканным сгустками крови, землей и источавшими вонь остатками его собственной блевотины.

У Самира екнуло в груди – теперь он догадывался, что это за лоскут, заложенный в книжку. Он снова понюхал его, на этот раз ожидая почувствовать запах рвоты или крови. Но лоскут ничем не пах. Самир снова перечитал страницы, не пропуская ни одной детали. И, закончив, уставился в темноту. Так он сидел, не двигаясь, в задумчивости приоткрыв рот; он вспоминал все те моменты, когда дядя вздрагивал от громко взрывавшихся хлопушек на праздник Дивали, радостных воплей на новогодний Байсакхи, когда уходил подальше от суматохи, будь то неистовые пляски вокруг костра на праздник Лохри, свадебные процессии и танцы в Анаркали, даже митинги протеста, то и дело проводимые перед разделом страны. Вивек никогда в них не участвовал, он предпочитал оставаться дома, с закрытыми окнами, в тишине. Оказывается, все дело в его военном прошлом, которое невозможно забыть. Хотя, если не знать причину этих страхов, можно даже и не заметить их проявление. Самир и не замечал. Только теперь, прочитав дневниковые записи, он многое понял задним числом.

В марте 1947 года, когда Тара Сингх[120] выступал в Анаркали с речью против Мусульманской лиги, Самир очень хотел послушать его, он отстаивал свое право сражаться против раздела страны. Вивек тогда еще посмотрел на него гневно. «Хватит уже сражений с нашей семьи», – сказал он. Теперь Самир жалел, что не прислушался к его словам.

Решив, что уже поздно и самое время прерваться, Самир захлопнул записную книжку и, растянувшись на софе – там же, где и сидел, – заснул. Он забылся беспокойным сном, постоянно ворочаясь и принимая неудобные позы – так корчило солдат на поле боя, вдохнувших ядовитый газ. Во сне оба они, он и дядя, забились со страху в укрытие и отсиживались там. Самир проснулся как от толчка, все лицо в поту; руками, влажными от испарины, он пошарил вокруг, нащупывая книжку. Ему надо было узнать, что дальше, и в оставшиеся до рассвета часы он глотал страницу за страницей.

Вивек выполз наружу, карабкаясь из черного зева блиндажа. По его признанию, из убежища его гнал вовсе не зловонный дух, а страх, животный страх быть пойманным. Страх, что откроется правда: в то время как его товарищи бесстрашно ринулись в бой навстречу собственной смерти, он отсиживался в безопасном месте. Вивек перелез через бруствер и оказался на поле битвы: повсюду тела, оторванные руки, ноги… У погибших на губах пена: они сделали вдох и встретили свою смерть. Ни клочка чистой земли – все вокруг красным-красно от крови. Джемадар[121] из племени африди, который удерживал позиции до самой ночи, теперь в одиночку вытаскивал с поля раненых и убитых. Подозвав Вивека, он велел ему поискать выживших.

Бродя по полю боя, Вивек тормошил то одного, то другого заснувшего беспробудным сном. Везде валялись трупы – ногу некуда было поставить, – и ему приходилось идти по телам. Услышав, как Суча, придавленный убитым, судорожно хватает воздух ртом, он вызволил его и оттащил к траншее. Ближе к вражеской линии лежало еще одно тело; подползя к нему, Вивек перевернул убитого, положив его голову себе на колени. Облепленное грязью лицо, широко распахнутые фисташково-зеленые глаза: это было безжизненное, с тремя пулями в груди, тело Икбала Хана.

Самир охнул в тишине комнаты. «Фисташково-зеленые глаза!»

«Я затряс его что было силы, но он давно уже был мертв; я закрыл ему глаза и помолился, чтобы его душа попала в рай. Не знаю, что нашло на меня, но я расстегнул сумку, висевшую у него на портупее, и нащупал там тот самый бамбуковый калам ручной резки. Сунув его в карман – на память, я поднял тело Икбала и отнес к траншее».

Охваченный ужасом, Самир оторвался от страницы. В квартире было темно, все уже спали, и он тихонько, чтобы никого не разбудить, пробрался к платяному шкафу. Вытащив саквояж Вивека, где в свое время обнаружил записные книжки, он стал искать на ощупь небольшой, похожий на ручку предмет – тайное свидетельство чужой истории, лежащее на самом виду. Ничего не нащупав, открыл дядин пенал с набором парфюмерных инструментов и в нем нашел: что-то тонкое, завернутое в ткань. Развернув сверток, он с шумом выдохнул – на ткани лежал калам с пером, кончик которого потемнел от чернил. Самир примерился к нему, взяв так, как когда-то учил устад-сахиб. Значит, вот оно, то самое, что связывало их с Фирдаус еще до того, как они появились на свет. Нет никаких сомнений: их встреча была предопределена самой судьбой! Как бы ему хотелось соединить те разорванные ниточки, что связывали оба семейства! Но люди, чьи истории он читал, ушли в мир иной.

Когда утром Леа проснулась, она обнаружила Самира спящим на софе. На полу рядом с ним лежал узкий жестяной пенал, а в руке была записная книжка, которую он читал, да так с ней и заснул. Проходя мимо него, Леа недовольно фыркнула. Она вышла на кухню, но и там наткнулась на записные книжки: весь стол был ими завален. Там же лежали небольшая стопка книг, карта с условными сокращениями и огромное количество листов со списками. Покосившись на спящего мужа, Леа присела за стол и начала просматривать вороха бумаг: оказывается, Самир не только проследил во всех подробностях передвижения своего дяди, но и начал составлять списки выживших и убитых в его полку. Рядом с некоторыми бойцами стояли названия населенных пунктов и лишь напротив очень немногих – даты: все, что можно было выудить из дневниковых записей. Сдвинув бумаги