Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

городе было подчинено производству парфюмерии, а тень войны его еще не коснулась. Но где духи и где окопы! Однако Грас сделался его целью. И наконец к июлю упавшее в благодатную почву семя проросло – он замыслил побег.

«На севере Франции госпитали уже забиты под завязку. Теперь всех выздоравливающих бойцов начнут переправлять железной дорогой на юг – в Марсей».

Далее в заметках наблюдалась путаница: прежде Вивек описывал события одно за другим, теперь же отбросил всякую последовательность. И все-таки по кое-каким намекам можно было догадаться о том, как и куда он отправился. Во-первых, Вивек вдруг припомнил различные способы членовредительства: как симулировать воспаление, покраснение глаз, лихорадку и пневмонию. Солдаты прибегали к ним либо описывали их подробно в своих письмах за последний год. Один способ показался Вивеку самым действенным: если все сделать правильно, то вышедшего из строя бойца наверняка отошлют подальше от передовой в госпиталь, причем в ту часть Франции, что не охвачена войной. Задумывая побег, Вивек сочинил руководство к действию:

«Измазать в кашице из красных семян ратти[125] хлопчатобумажную нить и ввести ее с помощью швейной иглы под кожу в области шеи. Заболевание с виду довольно серьезное – шея в районе миндалин и ключиц воспаляется, становится болезненной – и смахивает на заразное».

На этом записи обрывались.

Обескураженный Самир пролистал страницы дальше – пусто. Вивек перестал вести дневник. Вплоть до самого конца записная книжка хранила молчание. Самир предположил, что дяде удалось ввести себе под кожу эту нить и его отправили на юг страны, в Марсель. Но вопросы возникали один за другим, и в поисках ответов на них он еще раз просмотрел всю записную книжку, даже тряхнул ее разок. К его огромной радости, из нее выпали несколько сложенных листков. Выпало и засушенное растение, и лоскут защитного цвета, и карточка из тех, что вкладывали в сигаретные пачки. Самир один за другим развернул листки и прочитал: то были письма из дома, каждый листок был письмом из дома.

У него в глазах защипало, когда он читал письмо своего отца, нацарапанное угловатым детским почерком. Писем от деда было несколько, самых разных, но очень эмоциональных, а от матери – одно письмецо, помеченное концом июля 1915 года. Он бережно взял его, положил на кончики пальцев, поднес ближе и вдохнул: в затхлом, отдающем древесиной и картоном запахе он невольно ждал нотку сандала, знаменитого аромата Лилы. Самир прикинул: дядя наверняка бежал вскоре после того, как получил ее письмо, потому что писем с более поздней датой не оказалось.

Затем Самир принялся рыться в куче записных книжек. Если Вивек каким-то образом добрался до парфюмерного городка – а, как Самир предполагал, он все же добрался, – то следует искать ту самую книжку, по которой дядя обучал его, еще ребенка, схеме обонятельной пирамиды: она средних размеров, в синей обложке, слегка потертая, с потрепанными углами. И книжка нашлась, точно такая, какой он ее запомнил. От волнения Самир Видж перестал дышать; он раскрыл записную книжку на первой странице, чтобы прочесть слова, которые, как он помнил, там были: «Грас, 1916».

36. Грас

«15 апреля 1916

Все началось с цветка о сотне лепестков, с центифолии. Он рос в палисаднике возле беленого домика с красной черепичной крышей, стоявшего на окраине городка, который угнездился между горами и морем. Здесь, в Грасе, с его солоноватым воздухом и свежим альпийским ветерком, Розе-сахиба выращивала цветок столь прекрасный, с таким чудесным ароматом, что, как говаривали, достаточно только раз вдохнуть, и все печали как рукой снимает. Стоя посреди плантаций этого цветка, могу подтвердить: аромат кружит голову. И если бы существовал рай на земле, он был бы здесь».

Самир снова и снова перечитывал первую запись в новой записной книжке и ничего не понимал: казалось, ее написал вовсе не Вивек, а кто-то совершенно незнакомый. Не было больше в заметках кровавой войны, отбрасывавшей на все мрачную тень, не свистели пули между строк, не тянуло удушливым запахом смерти. Напротив, стиль письма стал на удивление легким. Но слишком многое выпало в промежутке между осенью 1915-го и весной 1916-го, никаких записей за этот период не было, как будто все это время Вивек сидел тише воды, ниже травы, стараясь не привлекать к себе внимания, и только оказавшись здесь, в Грасе, возродился к жизни. Самир хотел было позвать из соседней комнаты Леа и поделиться с ней этой разительной переменой в жизни дяди, но передумал. Она ясно дала понять: записные книжки – бремя его, и ничье больше.

За последнее время на него обрушилось слишком много тайн и загадок. Оказывается, так много в его жизни случилось еще до его рождения: знакомясь с событиями, которые успели произойти за все эти годы, он даже повзрослел. И в то же время Самир понимал: жизнь составляют не одни только события сами по себе, свою роль играют и те, кто повествует об этих событиях, а также те, кто их слушает, кто управляет временем, придавая ему форму, живя с ним в согласии или борении. А еще – те, кто в итоге наследует архив.

Похоже, Вивек прибыл в Грас налегке: ему было всего двадцать два года, и единственным его желанием был покой. Однако за то время, что он, бывший солдат, проведет там, ему каким-то непостижимым образом удастся посеять семена будущего, которые дадут всходы, а урожай соберет уже его племянник. Если и искать ответы на вопросы, то именно в них, в этих самых записях, сделанных в парфюмерной столице мира.

Из первых заметок 1916 года Самир понял, что Вивек подрядился сборщиком цветов на плантациях семейства де Розе. Попутно он познакомился с историей Граса, которую его дядя изложил во всех подробностях, начиная еще с тех отдаленных времен, когда городок был центром кожевенного производства. На улицах тогда стояли сыромятни, и зловоние от них распространялось по всему городу. Предание гласило, что французская махарани[126] обожала кожаные перчатки, но пахли они отвратительно, и она велела кожевнику по фамилии Gallimard, «Галлимар», надушить кожу. Вскоре крестьяне принялись специально для этих целей высаживать на полях цветы. Они начали разводить розы: аромат этих прекрасных цветов перебивал естественный и довольно сильный запах звериной шкуры. Со временем кожевенное производство угасло, но крестьяне продолжали выращивать розы и, чтобы ценное растение не пропадало, нашли ему применение. Так возникло новое производство – парфюмерное. В