Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

Лучше всего с этой работой справляются женщины, они сидят посреди вороха свежих растений, тщательно выбирают цветок за цветком и выкладывают на слой жира. Их движения отработаны, ничего лишнего, их руки двигаются будто в отрепетированном танце: от вороха к раме и обратно, они кладут цветок на пластину, слегка вдавливают в жир, удерживают. На эту работу затрачивается немало времени, впрочем, парфюмерное дело – искусство, требующее выдержки. Другой способ, при помощи которого извлекают эфирные масла из таких цветов, как роза, фиалка, флердоранж, стар как мир – это горячий анфлёраж. Цветки погружают в большие емкости с животным жиром и нагревают. В течение нескольких часов смесь необходимо помешивать, потом процедить и заложить новую партию цветков – до тех пор, пока сам жир не пропитается цветочным ароматом. В конце получившуюся массу отфильтровывают через тонкую ткань в несколько сложений».

Дядя всегда обращал его внимание на разные способы перегонки – одни предпочитали на Востоке, другие – на Западе, – но Самир никогда не видел никаких других устройств, только дегх и бхапку, с которыми его научил работать Усман. Теперь он понял, что эти записные книжки – настоящий клад, и ему стало ясно, почему Вивек берег их как зеницу ока.

«10 ноября 1916

Вечером мы с Амбреттой шли домой, держась за руки, и я невольно думал о том, что такие отношения едва ли возможны у меня на родине. Здесь же, вдали от родных мест, я обрел свободу, я волен жить и поступать как хочу. Совершив побег, я только выиграл. Местные жители не разносят слухи и не сплетничают, для них не важна принадлежность к касте или религии. И мужчины, и женщины сами выбирают, с кем им дружить, даже с кем породниться узами брака. В армии у нас бывали подобные случаи: некоторые сипаи вступали в отношения с женщинами из местных, некоторые даже женились на таких женщинах. Но в письмах домой они плели всякие небылицы, боясь признаться в содеянном, как будто домашние сочтут их нечестивцами. Теперь, когда я вижу Амбретту, я понимаю, что стыдиться тут нечего. Мне нет дела до цвета ее кожи, до религии, которую она исповедует, и уж меньше всего меня волнует то, что она из местных, франсиси. Важно лишь, что меня тянет к ней».

Со временем Вивек обучился всем тонкостям процесса перегонки. Однажды Розе-сахиб заглянул в перегонный цех и махнул Вивеку рукой, приглашая следовать за собой. Они спустились в подвал; оказывается, там разместилась самая настоящая лаборатория: стояли рядами пробирки с разным содержимым, от прозрачного до окрашенного во все цвета радуги.

Лаборатория стала его новым местом обитания, он поступил в ученики к самому Эдуарду де Розе. Уговор между ними не был делом обычным: как правило, парфюмеры не брали в ученики человека с улицы, тем более такого перекати-поле, как Вивек. Но Розе-сахиб быстро разглядел в нем способности. И Вивек, стремительно преодолев путь от простого сборщика до перегонщика, начал работать в лаборатории и теперь проводил дни среди склянок и флаконов, штудируя книги и делая выписки, обучаясь парфюмерному делу на практике. Он заметил, что некоторыми парфюмерными формулами мадам де Розе – а среди них были и такие, что относились к середине прошлого столетия, – семья по-прежнему охотно пользовалась. Вскоре Вивек познакомился со своим будущим товарищем по учебе, Гаспаром де Розе, старшим сыном Розе-сахиба. Будучи примерно одного возраста, они подружились и порой ставили в лаборатории совместные эксперименты.

Иногда, глядя на Розе-сахиба и Гаспара за работой, Вивек вспоминал, как трудился бок о бок с отцом в их текстильном магазине; несмотря на то что теперь он имел дело с флаконами и мерными пипетками, его руки все еще помнили ощущения от прикосновения к шелку и льну. Они с отцом тогда без слов понимали друг друга, одним взглядом определяя количество ткани в штуке, наизусть помня длину материи, необходимую на тюрбан.

«Человек от рождения наделен способностью двигаться и не может вдруг забыть, как это делается – его мускульная память необыкновенно крепка», – записал Вивек. Прочитав это, Самир посмотрел на свои руки. Интересно, а они еще помнят, как ловчее схватить огромный сосуд куппи, как обмазать глиной дегх, как узнать, что процесс перегонки сандалового эфирного масла завершился? Выходит, – если, конечно, он правильно понял Вивека, – его, Самира, тело должно помнить все нюансы профессии парфюмера?

Вивек все меньше писал о себе и все больше уделял внимания своим ощущениям от того или иного запаха. Появились столбцы эссенций и парфюмерного сырья; он начал заносить в книжку формулы, делать пометки, составлять ароматические палитры… Розе-сахиб предоставил в распоряжение двух своих учеников всю мировую сокровищницу ароматов, и Вивек, которому к тому времени исполнилось двадцать четыре года, прилежно заносил бесценные знания себе в записные книжки.

«22 декабря 1917

Обоняние главенствует над всеми остальными чувствами. В дальних странах, где земля и человек сливаются воедино, запах значит не меньше, чем язык, на котором говорят, – это нечто важное, сокровенное, зачастую даже возвышенное. Запах обладает чувственностью, он объемный, он раскрывается, расцветая. А поскольку невидим, являя собой плод желаний и воображения, не связан никакими границами».

«Так и есть», – подумал Самир про себя, листая записную книжку, – но дальше шли только заметки про компоненты, объемы… Он что-то неважно себя чувствовал – голова тяжелая, мышцы одеревенели, трудно было соображать, – но все же перерыл остальные книжки, пока не нашел ту, что была помечена 1918 годом. И открыв, сразу увидел ее.

Какое-то время Самир молча смотрел на пожелтевшую от времени фотографию, на которой Амбретта стояла рядом с его дядей. У девушки большие красивые глаза – его мать назвала бы такие «мригнаяни», глаза лани, – она в длинном, в пол, белом платье с длинными рукавами. К волосам она приколола две белые розы. На ней не было никаких украшений, кроме кольца на левой руке. Самир поднес фотографию ближе, чтобы как следует разглядеть его. «Обручальное кольцо?!» Он тут же стал разглядывать дядю, который выглядел точно пакка-сахиб, каким он его и помнил: темные брюки, белая сорочка, пиджак. В петлице цветок – белая роза. Вивек обнимал Амбретту сзади, его правая рука покоилась на ее талии. На безупречно выбритом лице Вивека запечатлелась какая-то особенная улыбка – таким жизнерадостным, умиротворенным Самир не видел дядю никогда, тот весь прямо светился от счастья. Так улыбается человек, которого не гложут никакие тайные мысли. Самир перевернул фотографию и разобрал на обороте