Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

кипятили воду для чая. Вивек ставил рядом две чашки; они завтракали и после обычных дел по дому отправлялись пешком в перегонный цех. Иногда Вивек следил за процессом перегонки, в другое время работал в лаборатории. По вечерам пара рука об руку возвращалась домой. Если война несла смерть, а аромат – жизнь, то Вивек, находясь между тем и этим, стараясь удержаться на плаву, выбрал своим спасательным кругом Амбретту.

Летом Амбретта наконец спросила у Вивека то, о чем они до сих пор молчали: «Когда ты напишешь?»

Она имела в виду: когда он напишет домой? Когда даст знать семье? «Скоро, – обещал он, – скоро». Она спросила: может, он боится их осуждения, женившись на христианке, тайно, без их ведома? Но Вивек, взяв свою необыкновенную жену за руку, клятвенно заверил ее, что никакого страха у него нет и ничто не может повлиять на его чувства к ней.

Дальше в записной книжке шли страница за страницей парфюмерные формулы и списки ингредиентов: Вивек, вдохновляясь воспоминаниями о Лахоре, работал над духами. Похоже, не найдя в себе смелости сочинить письмо, он решил сочинить духи. В основу легли прожитые на родине годы, хронология предков, история отъезда и последующая тоска. Главным в духах он сделал аромат цветка, того самого, который протянула ему Амбретта, того самого, который по традиции считают своим и в Индостане, и во Франции. И этот самый цветок, ставший мостиком между культурами, вдохновил Вивека на духи под названием «Лахор».

И вновь Самир поймал себя на мысли о все том же кожаном саквояже в платяном шкафу. Ища среди старых, самых первых, флаконов, он наткнулся на ряд пробирок, каждая из которых была помечена надписью «Лахор». Он откупоривал пробирку за пробиркой, и ароматы хлынули наружу, точно невидимые потоки вина, заполнив все пространство. Самир надолго замер, дегустируя по чуть-чуть, небольшими порциями. Вдруг он, учуяв мимозу, мед, ирис, сандал, «кашемировое дерево»[135] и еще что-то животного происхождения, выпрямился и, закрыв глаза, жадно вдохнул. Призвав на помощь всю свою обонятельную фантазию, Самир представил нежность мимозы и мысленно добавил к ней ноту бергамота, капнул чуточку жасмина и аниса. «Когда пряные нотки в аромате раскрываются, – вспомнилось ему наставление дяди, – они создают объем». И рядом с записями Вивека о составе «Лахора», сделанными им в книжке не один десяток лет назад, он дописал карандашом на полях свои пометки.

Аромат – это нечто очень личное, он пробуждает воспоминания, его интонациям свойственна четкость, и в то же время в основе аромата лежит его способность удивлять, а это уже признак истинного искусства.

Осенью 1918 года все записи Вивека так или иначе касались обучения, он исписывал страницы формулами и измерениями, таблицами и диаграммами, опытами и их результатами. За все это время он лишь дважды черкнул пару строк о себе. Но записи эти были зашифрованными, и Самир с трудом их заметил среди обилия сведений технического характера, разобраться помогли лишь даты.

«Прошло четыре года, и тот корабль «Тиста», на котором нас перевозили, теперь видится картинкой из сна», – сделал он запись 25 августа 1918 года, отмечая очередную годовщину своего отъезда из Индостана.

Затем, спустя какие-то три недели, 16 сентября 1918 года, Вивек написал: «Сегодня – двадцать пять. Еще один год, еще один день рождения».

В начале ноября Гаспар отбыл в Париж, оставив Вивека одного с Розе-сахибом в лаборатории. Через несколько дней в газетах объявили: война закончилась, акт капитуляции подписан. И Вивека наконец отпустило. К тому времени он очень сблизился со своим учителем, часто его так и подмывало рассказать тому о своем опыте окопной войны, о том, как он пришел к парфюмерному делу. Но не решался. Слишком многое пришлось бы объяснять, слишком многое предавать огласке. Он признался Амбретте, и это далось ему нелегко, раскрыв же детали своего прошлого Розе-сахибу, он рисковал потерять место в лаборатории. Сейчас он всего лишь приезжий, а так сразу станет дезертиром, находящимся в розыске. И чем больше времени они проводили вместе за работой, тем больше подобные мысли мучили Вивека.

Вивек готов был противостоять явным, осязаемым последствиям войны, но он не подозревал, что опасность может исходить от невидимого противника, способного ударить в любой момент. Это выяснилось случайно, когда Розе-сахиб предложил вниманию молодого человека два маленьких, будто восковых кусочка, один черный, другой белый, оба – вариации одного и того же вещества, амбры. Едва прочитав, Самир уже знал, о чем идет речь. Абир, так называл его на урду Вивек; ароматические палочки из абира воскуряли еще при дворе могольского падишаха Акбара Великого.

«24 ноября 1918

Из двух разновидностей белый – гладкий и приятный. Это старая амбра, у нее землистый, мшистый запах сырого леса, приносящий умиротворение. Находясь в воде, амбра стареет, выцветает, приобретая дымчатый, как у сигары, аромат. Именно за этой разновидностью охотятся парфюмеры. Но свежая амбра, черного цвета, мягкая на ощупь, комковатая, пахнет отталкивающе, от нее исходит зловоние. Многим в ее запахе чудится древесная гниль, мне же он напоминает вонь разлагающегося трупа. Едва я вдохнул этот запах, как замер, грудную клетку будто сдавило. Розе-сахиб продолжал рассказывать, а я что было силы стиснул зубы: перед глазами замелькали безжизненные лица солдат, убитых в сражениях. Я спешно вернул кусочек амбры на стол и, пробормотав слова извинений, тотчас же покинул лабораторию. Я бежал до самого дома; там я, едва успев отдышаться, выложил все Амбретте. Я поверял ей свои переживания, а она слушала; сейчас она на кухне готовит ужин, а я пишу об этом».

Самир представил: вот дядя сидит при свете масляной лампы за письменным столом и изливает свою душу, покрывая убористым почерком страницу за страницей в своей записной книжке. Закрыв глаза, Самир вообразил соблазнительные ароматы, доносящиеся с кухни, запах лимона и крахмала, свойственный Амбретте… Интересно, знала ли она, о чем Вивек пишет? Спрашивала ли его? Читала ли записи? Мысленно он видел, как она, эта его далекая тетя, в фартуке, повязанном вокруг талии, время от времени выходит из кухни, оставляя ужин без внимания, подходит к дяде, массирует ему шею, запускает пальцы в его волосы, желая успокоить, шепчет ласковые слова, напоминает об историях из его жизни там, на родине, которые узнала от него же, своего мужа, человека непростой судьбы.

К концу года в записях Вивека все чаще и чаще упоминался Лахор; Самиру даже начало казаться, что дядя наконец соберется с духом и напишет домой. Он составил несколько ароматов,