Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

Ведь в нем накопилось столько эмоций, которые он хотел заключить в сосуд и потом вспоминать. Сразу после смерти Амбретты он пытался с головой уйти в работу, хотел придумать что-нибудь, что несло бы в себе память о ней, но ничего не выходило. Просто время еще не пришло. Слишком глубока была его печаль, она перебивала все, даже его способность чувствовать запахи.

– А это… нормально? – спросил Самир.

– Mais oui[139], да, конечно. Со временем, когда мы перестаем задыхаться от горя, это обычно проходит. Le nez[140], то есть нос, – удивительный орган, а уж если и сам человек – «нос», то… Мы стремимся сохранить запах возлюбленной вместе со всем тем, что имеет к нему отношение: запахом пота, окружающим воздухом… Стремимся воссоздать и поместить в флакон то, что любим, особенно если лишились этого. Но для этого требуется время, расстояние и воспоминания. Мы чувствуем запах по-разному; наше восприятие зависит от ситуации, времени, погоды, освещения, даже от нас самих – взрослея, мы меняемся. Это вечная погоня за неуловимым образом, только единицам дано поймать эфемерный образ. Но работа эта захватывает и приносит утешение.

Вспоминая многочисленные флаконы духов, составленных в честь Лахора, Самир понимающе кивнул. Ему стало интересно, имелся ли у Розе-сахиба подобный опыт, терял ли он кого: возлюбленную, жену, отца, мать, бабушку… экспериментировал ли с запахами в надежде запечатлеть память о близких.

– Самир, cela mémoire…[141] эти воспоминания, они довольно мучительные.

Второй раз за день молодой человек полез в чемодан и начал рыться в его содержимом. Тишину комнаты нарушали лишь шелест бумаг, шуршание перебираемой одежды, звяканье флаконов с духами.

– А вы знаете, ему в конце концов удалось, – сказал Самир. – Это произошло в Лахоре, спустя двадцать лет: Вивек, вдохновляясь воспоминаниями о ней, придумал нечто прекрасное.

И водрузил на столик перед ними флакон. Амбретта как эликсир, как бессмертие, как «Амрит».

41. Парфюмерная столица

Держа Софи за руку, Леа спустилась со своего этажа вниз, к мадам Бланше, у которой и оставила дочь, а сама отправилась в больницу. Задувал встречный ветер, и, застегнув кофту на все пуговицы, она придерживала рукой медицинскую шапочку. Самир вот уже несколько дней как находился в отъезде, и, по правде говоря, это было для нее облегчением: не приходилось больше засыпать и просыпаться, видя одну и ту же картину – Самир читает, склонившись над маленькой, карманного формата книжкой. Последнее время его интересовало исключительно прошлое, которое к тому же не в его власти было изменить.

Последней каплей стал случай на прошлой неделе: она задерживалась на работе, а он должен был забрать Софи от мадам Бланше после смены в мастерской художника. Но Самир так зачитался, что не только забыл зайти за дочерью, но и вообще никуда не пошел. Леа, вернувшись с дежурства поздно, готова была рвать и метать. Но, увидев мужа сидящим на полу и рыдающим среди разбросанных повсюду записных книжек и откупоренных флаконов, чьи ароматы окончательно вогнали его в тоску, подавила в себе гнев и молча обняла его, укачивая как ребенка. Наконец он выложил ей всю историю своего дяди. Содержание дневниковых записей – от полей сражений до цветочных полей, от тайного побега из армии до тайного брака – довело ее мужа чуть ли не до помутнения рассудка.

Они находились на волосок от развода, в их отношениях почти не осталось места любви. И когда Самир признался ей в своем желании отправиться в Грас искать ответы на свои вопросы, Леа подумала, что, может, оно и к лучшему: временная разлука пойдет им на пользу. Они никогда прежде не расставались, и она решила: пусть он соскучится по ней, по их совместной жизни и захочет поскорее вернуться.

«Всего две-три недели», – успокаивал ее Самир, когда она на вокзале провожала его. Поцеловав жену в лоб, он обещал ей, что, как только все выяснит и вновь обретет душевный покой, сразу вернется.

Остановившись у де Розе на их вилле, Самир каждое утро, выходя из комнаты на балкон, задумчиво глядел на покрытые нежной зеленью холмы, на сотни высаженных рядами цитрусовых деревьев, на гектары и гектары цветочных полей, ласково согретых солнцем. И посреди этого рая расположился небольшой городок: тесно жавшиеся друг к дружке розовые и желтые домики, перегонные цеха и парфюмерные фабрики под скатами черепичных крыш.

Самир никогда не жил в таком огромном доме, и все его скромное имущество сиротливо жалось в углу комнаты. Вещи он так и оставил в чемодане, повесил только на стену перед кроватью фотографию 1937 года в рамке – для него это было важно. Глядя на снимок, Самир вспомнил, как впервые откупорил в парижской квартирке флаконы с духами, вспомнил, как тут же его атаковали запахи и как отчаянно он им сопротивлялся. Теперь к нему пришло понимание: не стоит сопротивляться им, в них его сила. И хотя он признавал за собой болезненную зависимость от запахов, сопутствовавшую его профессиональной деятельности, все же преимущества от занятий этим видом искусства перевешивали все остальное.

Аромат значил в жизни его родных разное: для матери он был дававшим убежище островком, для отца – источником дохода, для деда – тоской по прошлому. Но для Самира он был той единственной ниточкой, что связывала его с дядей, возможностью отдать ему дань уважения за те способности, какие он унаследовал от него.

Каждый день начинался с того, что Самир и престарелый патриарх дома вместе завтракали – именно так, за разговорами, Вивек и вернется к Розе-сахибу. Самир рассказывал о жене и дочери, о своем постепенном и все же неизбежном возвращении к парфюмерному делу; старый парфюмер в ответ делился с ним историями из своей юности. Остальную часть дня Самир, руководствуясь записями из книжек Вивека, отправлялся бродить по городу, стремясь увидеть то, что открылось его дяде много лет назад. При этом он вовсю пользовался своим обонянием, только, в отличие от Вивека, двигал им вовсе не страх, а воспоминания, почерпнутые из дядиного дневника. И хотя пора сбора урожая в Грасе каждый год наступала в разное время, улицы с их булыжными мостовыми оставались прежними. Воздух не изменился, небо все того же лазурного оттенка, а аромат… аромат показал свою силу, выстояв в двух мировых войнах.

Он навестил прежний домик мадам де Розе, пересек всю Пляс-дю-Пети-Пюи и очутился перед величественным кафедральным собором двенадцатого века. Зашел прогуляться по саду, который когда-то часто посещал один знаменитый русский писатель