Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

– Когда наш мир, наша свобода оказываются под угрозой, что делать парфюмеру? Какова его роль? Чем он может помочь?

Чем дальше Розе-сахиб рассказывал, тем больше убеждался Самир в том, что во Вторую мировую опасность нависла не только над странами и континентами, угрожая их существованию, а и над самим понятием человечности. Война лишила миллионы людей права на самоопределение, уничтожила тех, «других», кого сочли таковыми, причинила немало горя и страданий… И взять тот же Индостан, разделенный надвое, – его судьба не сильно отличалась!

– Вон оно что! – Старик пристально посмотрел на Самира через очки в золотой оправе. – Oui, были и те, кто сражался на передовой, bien sur[144], например, такие, как твой дядя. Сражались с оружием в руках: одних призвали, другие пошли добровольцами. – Его немощная рука, сжатая в кулак, чуть поднялась. – Но были и такие, кто воевал в Сопротивлении. Мы были воинством красоты и искусства. За все время войны, когда пули летели градом, когда кровь поливала землю, когда все чувства, все помыслы каждого сводились к одному – как там отцы и братья, наша служба заключалась в ином: мы преобразовывали мир. Мы наполняли флаконы воспоминаниями, мы рисовали в воображении людей картины рая, мы вели летопись того, о чем все уже и думать забыли, мы переводили мир вокруг нас на язык ароматов… мир, на который позднее, возможно, будут смотреть иначе, с других позиций. Видишь ли, мы служили мостиком к утраченной цивилизации. Наш труд может показаться незначительным, ведь мы не кололи врага штыками, и все же он тоже был важен. Ведь в чем заслуга изобразительного искусства, музыки, парфюмерии – в трудные времена они обнадеживали человека, поднимали его дух. Создавая свой особый мир, переносили в него людей, влачивших жалкое существование посреди суровой действительности.

Розе-сахиб повел рукой над столом, изображая волны: как будто корабль плывет, перевозя людей из одного места в другое; он говорил совсем тихо, почти шепотом, словно доверял Самиру величайшую тайну.

– Значит, мы переносим людей в другой мир… – повторил за ним Самир.

– Oui, exactement[145].

42. И снова ученик

Как-то Леа, навещая Самира, впервые взяла с собой Софи. Девочке исполнилось пять лет, она как раз пошла в школу; там, услышав ее очевидно иностранную фамилию, поинтересовались, откуда родом их семья. Она ответила просто: «Из Граса». Письма с душистыми лепестками и листьями, приходившие в течение года, пересилили память о предыдущих четырех годах, когда отец жил вместе с ними в Париже.

Что до Леа, то ей приходилось привыкать к новой ипостаси мужа: не того, кто переворачивал больных, двигал кровати, сидел за стойкой регистратуры или натягивал холсты на подрамники, а того, кто с увлечением занялся старинным искусством составления ароматов.

Когда они с дочерью добрались до Граса, Самир предложил сводить их на цветочные плантации и показать ривьеру. От Леа не укрылось, что он успел стать там своим человеком: запросто здоровался со сборщиками и перегонщиками, горожанами и владельцами магазинчиков. Его глаза блестели, он улыбался так, как раньше улыбался только при первой встрече с ней; работа на свежем воздухе вернула ему хорошую физическую форму. Она заметила, как бережно обращается Самир со стеблем туберозы, с какой нежностью вплетает гирлянду жасминовых цветков в волосы дочери. В нем появилась душевность, он был внимателен к ним и настроен на романтический лад. Впервые после долгого перерыва Леа чувствовала, что ее снова потянуло к мужу, и она задалась вопросом: долгая ли разлука причиной ее вновь разгоревшимся чувствам или дело в Самире, который наконец обрел душевный покой? А может, он просто-напросто вернулся к привычному для себя образу жизни?

Но как бы ни очаровывало его занятие парфюмерным делом, оно явилось испытанием для их брака. Ей совсем не нравилось его решение обосноваться здесь, в Грасе, так далеко от них с дочкой. Не нравилось врать и изворачиваться, когда мадам Бланше интересовалась, как скоро он вернется. Не нравился этот его душевный настрой, заставивший его позабыть когда-то взятые им на себя обязательства перед ней. Не нравилось отсутствие между ними той близости, что была раньше. Не нравилась его отстраненность: даже когда их тела соприкасались, у него был такой взгляд, будто он где-то далеко, думает о чем-то другом, о ком-то другом. И уж совсем ей не нравилось то, что, судя по всему, она осталась для него далеко в прошлом.

Все то время, что Леа провела в Грасе, ее не оставляло ощущение, что ее бросили. И однажды вечером, когда они все втроем сидели в саду, она заговорила о будущем.

– Tu reviens quand?[146]

Самир в это время помогал дочке с рисунком; он поднял голову и посмотрел на жену рассеянно:

– Quoi, mon cherie?[147]

Она повторила свой вопрос.

– Tu reviens quand a Paris? Ou on va vivre a Grasse ensemble?[148] Когда мы снова будем вместе?

– Скоро. – Он улыбнулся, возвращаясь к рисунку. – Очень скоро.

Только и всего: муж никогда сам не заговаривал на эту тему, как будто сложившаяся ситуация была в порядке вещей. Спустя неделю Леа, садясь вместе с дочерью на обратный поезд до Парижа, понимала еще меньше, чем до приезда, и ощущала свое одиночество особенно остро.

– Требуется лет десять, не меньше, чтобы уверенно ориентироваться в мире запахов, – заявил Гаспар де Розе. – Обычный человек может запомнить несколько сотен запахов, но парфюмер, «нос», знает их тысячи!

Через неделю после отъезда жены и дочери Самир снова поступил в ученики, на этот раз к Гаспару де Розе. Он уже познакомился с трудом сборщика и перегонщика, и очередной этап должен был завершить его образование как парфюмера, дав ему необходимую базу для дальнейшей работы во Франции. Как раз в то утро оба, Гаспар и Самир, спустились в сумрачную полуподвальную лабораторию, где когда-то доводилось работать и Вивеку. На полках в алфавитном порядке стояли сотни коричневых бутылочек всевозможных размеров с парфюмерными ингредиентами со всех уголков мира. Это-то собрание Самиру и предстояло запомнить и выучить.

Гаспар провел его в соседнюю комнату, где стоял небольшой парфюмерный орган, по форме и размерам почти такой же, как и тот, что был знаком Самиру с детства. Самир приблизился к нему почтительно, как подходят в церкви к алтарю, осторожно провел рукой по бутылочкам, едва касаясь их кончиками пальцев. На столе все было готово для обряда посвящения – испытания, скорее походившего на экзамен по химии и гораздо более серьезного, чем те, каким подвергал