Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

росло у него в цветочном горшке. Однажды Гаспар подвел его к полупрозрачному, золотистого цвета флакону на полке парфюмерного органа, на этикетке которого значилось basilic sacre2[152]. Гаспар рассказал, что в давние времена древнеримский ученый Плиний Старший описал целебные свойства этого растения. На Дальнем Востоке его употребляли при лечении кашля, в Америке с его помощью избавлялись от головной боли, на африканском континенте его применяли для изгнания глистов. Тулси, считавшийся в Индии растением долгожителей, священный еще с ведийских времен, стал символом того первого маленького шажка, который Самир предпринял, отправляясь в долгий путь с твердым намерением вернуть себе родину.

А началось все по чистой случайности: он оторвал веточку растения и стал разглядывать ее на свет. Оттенок зелени мрачноватый – такой она видится под проливным дождем. Он растер несколько листиков и положил себе в рот. Ярко выраженный аромат смешался со слюной, и получился пряный, терпкий вкус. Самир сознательно как можно медленней пережевывал кашицу, пока не испытал на себе ее действие – и вот он уже переплыл через черные воды от Ливерпуля до Бомбея, где сел на поезд: сначала до Дели, а там и до Лахора, и очутился в самом средоточии «Видж Бхавана», во внутреннем дворике, перед кустиком тулси. Он все жевал и жевал, пока пряный вкус травы не сменился вкусом гвоздики, и только тогда проглотил кашицу. Некоторое время он сидел без движения, сжимая в руке ощипанный стебель, а затем принялся сочинять парфюмерную формулу.

Годами его нос хранил память об аромате священного базилика, и теперь, когда нахлынули воспоминания, он взялся за работу. Разложив полоски для образцов запахов, стеклянные пипетки, измерительные приборы, он направился к парфюмерному органу. Достал флакон с ароматом тулси, полученным методом перегонки листьев паром, и коричную эссенцию. Оба ингредиента имели в своем составе химический ингредиент эвгенол, который придавал им сладковатый, пряный аромат и позволял сочетать их друг с другом. Еще Самир отобрал ветивер в качестве травяной ноты и сандал, сообщающий аромату тепло. Так было положено начало композиции.

Взяв чистые пробирки, он накапал в них эти ингредиенты в разных количествах – получились жидкости разных оттенков желто-зеленого. Самир смешивал, нюхал, делал пометки. Древесные ароматы держались дольше, цитрусовые быстро выветривались, мускусные ноты оставались на коже несколько дней. Самир, как и Вивек, стремился к тому, чтобы придуманные им духи несли на себе отпечаток времени. Он хотел творить масштабнее, шире, его композиция должна была получиться более сложной, чем все то, что он делал прежде. Он задумал вместить в один флакон целый мир. Но наиболее важным ингредиентом, который он добавит в содержимое флакона – вместе с цветами, травами, деревом, воспоминаниями и историей, – будет само время.

По прошествии нескольких лет композиция начала обретать желаемую форму. Однажды утром Самир, как обычно, пришел в лабораторию, намереваясь сразу же окунуться в работу. Он перебрал свои старые записные книжки, еще со времен Лахора, чтобы проникнуться образами. Он прочитал о своих первых впечатлениях от растения тулси, о тех немногих воспоминаниях, что ему довелось услышать от родных о бабушке Лиле, для которой растение было священно. И вот Самир, уже человек средних лет, старался все глубже прочувствовать то прошлое, какое предшествовало его рождению, чтобы придумать запах, который стал бы символом его семьи. Как его дядя не мог устоять перед ароматом масла из семян амбретты, так же и он не мог – перед ярким ароматом священного базилика.

Он работал уже несколько часов, когда в дверь лаборатории постучала Леа. Почти половину своей совместной жизни они провели в разных городах, у них были разные приоритеты. В последние годы они обменивались письмами, открытками, звонками, ездили друг к другу, когда могли, но стало ясно: в то время как Леа заботило будущее, Самир всю свою жизнь посвятил прошлому. И по мере того как его душой все больше завладевала навязчивая идея, в сердце Леа копилась горечь.

Она вошла в лабораторию как раз в тот самый момент, когда он сидел с закрытыми глазами, окутанный душистым облаком свежей зелени, и предавался мечтам. Леа положила руку ему на плечо; когда он очнулся, она заметила, какое необычное у него выражение лица. Таким она видела его давным-давно, еще в их квартирке в Париже, когда в горшке показался первый листик тулси. Такое выражение лица выдавало его с головой: он опять путешествовал в прошлое с его трагедиями и воспоминаниями. Ее взгляд упал на голый стебель на столе, она почувствовала в дыхании мужа разжеванные листья тулси и поняла: врата в прошлое распахнуты.

В тот день для Леа стало окончательно ясно, почему в самом начале, когда они только поженились, Самир упорно замалчивал историю своей прежней жизни, – теперь у нее на глазах прошлое пожирало его. Преображение случилось так внезапно – от полного отрицания прошлого до полного погружения в него, – что Самиру не удалось удержаться в настоящем. Она вспомнила день, когда он сделал ей предложение, вспомнила данные им тогда обещания и посмотрела на руку, на палец с изящным кольцом, украшенным изумрудом, фамильной реликвией.

Записные книжки наверняка уже все прочитаны, но одержимость Самира прошлым только возросла; ей казалось невероятным, как нечто невидимое и неосязаемое возымело над ним такую власть. И вот, вдохновленный какой-то былинкой, Самир спускается по лестнице воспоминаний еще глубже в прошлое. Сколько раз она успела пожалеть, что этот священный базилик вообще появился у них в доме, без него все шло бы своим чередом, Самир оставался бы прежним, пусть и не зная вдохновения.

– В конце концов, если та земля недосягаема, может, попросту отпустить ее, оставить в прошлом? – спросила Леа через несколько дней Самира, когда они сидели за завтраком у окна, выходившего на цветочные плантации. Она заговорила с ним на английском, а это значило, что разговор обещал быть серьезным, и ей необходимо было, чтобы муж понял ее до конца.

Он смотрел, как она разломила пополам круассан, аккуратно намазала слоистую внутренность джемом и откусила кусочек. Он раздумывал над тем, что она сказала и как сказала. Впервые Леа говорила с ним прямо, говорила что думала, раньше такого не было.

«Отпустить», сказала она. Если бы все было так просто, если бы он мог отпустить прошлое. Да и разве он не пытался? Но вот много лет назад случайно наткнулся на священный базилик, и с таким трудом возведенная стена распалась на отдельные кирпичики.

– Что скажешь, mon amour? – вывела она его из задумчивости.

– Ce n’est pas facile pour moi…