Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

Дочь посмотрела на отца.

– Я никогда не могла по достоинству оценить то, что он придумывал. Когда мне исполнилось семнадцать, он преподнес мне иттар в великолепном золотистом флаконе – ничего подобного я в жизни не видела. Он сказал, что несколько лет создавал аромат, трудился над ним. Я тогда поднесла флакон к носу, уверенная, что прошло много времени, что проклятие больше не действует. И я хотела, чтобы иттар мне понравился, понимаешь, абба, очень хотела. Но ничего не почувствовала, потому что основу композиции составляла тубероза. Этот цветок – говорят, у него пьянящий аромат, настраивающий на любовный лад, – для меня попросту не существовал.

Последние слова она произнесла невнятно, снова всхлипнув.

– Запах для Самира был всем, с него все начиналось и им заканчивалось, а я… я ни в чем не была уверена. Сколько раз я думала: если бы только у меня не было этого изъяна, если бы только цветочные запахи мне просто не нравились. Тогда была бы хоть какая-то надежда – я могла бы переубедить себя и полюбить его творение, мне не пришлось бы лгать. Самир лишь впустую истратил на меня свой талант… и свою любовь.

Внезапно она перестала плакать, отерла слезы и выпрямилась.

– Я бы никогда не смогла понять его до конца. Ты правильно сделал, что прогнал его, правильно сделал, что разлучил нас. Апнебикулсахи кара.

Может статься, отцу потребовалось все это время, все двадцать лет, чтобы на себе прочувствовать, до чего горько ей было, когда она смотрела вслед уходящему Самиру. Каково это, когда часть тебя, твоей души отрывают.

Отец обхватил лицо дочери ладонями и поцеловал в лоб.

– Никогда больше не говори так. И послушай, что я тебе скажу: то, что произошло, не должно было произойти. Я был неправ!

Сглотнув готовые вот-вот брызнуть слезы, Алтаф посмотрел в окно на сверкающую куполами Золотую мечеть и вспомнил те дни после пожара в Шах-Алми. Лахор был в огне: всюду, куда ни посмотри, горело. Те из индусов и сикхов, кому удалось выбраться из пожара, теперь бежали, опасаясь за свои жизни. Тогда же Алтаф отправился на поиски Самира. Он искал того, кого любила его дочь, чтобы исправить ошибку, чтобы помешать свадьбе, которая навсегда сделает Фирдаус несчастной. В своих поисках мучившийся осознанием вины каллиграф исходил вдоль и поперек весь город, став свидетелем того, как слепая ярость, порожденная разделом страны, захлестнула его родные места. Но молодого парфюмера так нигде и не нашел.

Получившая независимость и ставшая мусульманской земля ничем не напоминала прежний Лахор, даже отдаленно. Впоследствии Алтаф все пытался разглядеть прежние ларьки на углах улиц, прежних торговцев товаром вразнос и знакомых владельцев лавок, но не узнавал ничего и никого. И пришел к выводу, что есть в этом и его вина, не меньше, чем любого политика, не меньше британцев, потому что он был таким же соучастником в уничтожении привычного уклада любимого города.

Повернувшись к дочери, взяв в руки ее маленькие, холодные ладони, он прошептал:

– Когда будут писать историю Фирдаус, непременно вспомнят и про ее Самира.

45. Les Jardins del’Inde

В 1970 году Самир, которому на тот момент было уже сорок три, вернулся в Париж. В течение десяти лет он обучался у семейства де Розе и теперь основал в Париже, этом городе огней и влюбленных, собственное парфюмерное производство. В своем завещании Розе-сахиб отписал ему дом и магазин в оживленном квартале Сен-Жермен-де-Пре. На четвертом этаже исторического здания по улице Висконти находились друг против друга, на одной лестничной клетке, апартаменты, в которых в любое время дня было светло. Те, что справа, стали квартирой Самира, помещение слева он переоборудовал под лабораторию. Его квартира выходила окнами на церковь Сен-Жермен-де-Пре, лаборатория – на затейливый садик по улице Висконти.

Магазин, в котором когда-то продавалась парфюмерная продукция, сначала, еще во время войны, принадлежал старинному приятелю Розе-сахиба; до него было пять минут пешком, он находился на углу улицы Бонапарта и улицы Аббатства. Несмотря на обветшалость и толстый слой пыли, магазин еще хранил остатки былого великолепия: стеклянные флаконы, до половины заполненные уникальными ароматами, богато украшенные старомодные пульверизаторы, чучела циветы и мускусного оленя, а в глубине магазина – внушительных размеров парфюмерный орган, на полках которого разместилась целая палитра запахов. После приезда Самир днями напролет трудился, воссоздавая копию магазина, оставшегося в Лахоре; у него ушло на это несколько месяцев. Черно-белая фотография мужчин семейства Видж заняла свое почетное место на стене за прилавком, а в день открытия Самир, как когда-то его прадед, дед и дядя, с гордостью водрузил над входом ту самую черно-белую вывеску с надписью на французском и английском: «Сады Индии, основано в 1970 г. в Париже».

Фирма де Розе, видя в Самире близкого родственника, а вовсе не конкурента, часто рекомендовала друзьям и знакомым его парижский магазин – в современном мире парфюмерии он занимал особое место. В нем соединялись традиции Востока и Запада, он воплощал собой идею о том, что аромат способен переместить человека из одной реальности в другую. Его духи давали возможность мгновенно оставить французский город – с его шумом и сутолокой, с мучительными воспоминаниями о недавней войне, смертях, страданиях – и, перенесясь через черные воды океана, очутиться в великолепных садах Индии. Самир создавал, разливал по флаконам и продавал спасительные ароматы, позволявшие совершить прогулку по жасминовым полям Мадурая и плантациям шафрана в Пампоре, по коричным посадкам на Цейлоне и душистым лесам Ассама…

С утра и до вечера в его магазине, где яркое солнце отражалось в стеклянных флаконах и вспыхивало радугой на брызгах пульверизаторов, было полно покупателей: они пробовали духи, нанося их на запястье, принюхивались и, издавая возглас восхищения, разражались счастливым смехом, а в конце удовлетворенно вздыхали. И каждое их движение, каждый рождавшийся у них образ, ассоциация тут же возвращали Самира в парфюмерный магазин в Лахоре. День он проводил за обычными делами, занимаясь посетителями, а ночью придумывал композиции. В ночной тиши рождались образы, которые среди суматохи дня к нему не приходили. Часто случалось так, что уже в полудреме Самиру вдруг являлось видение, он что-то вспоминал, перед глазами возникал яркий эпизод из его жизни. Тогда он выбирался из кровати и шел через лестничную площадку в лабораторию.

После возвращения в Париж Самир многие годы экспериментировал с синтетическими ингредиентами, поражавшими его своими возможностями: что только он из них не составлял! Он по-прежнему предпочитал хорошо знакомые натуральные компоненты, но с развитием науки в парфюмерии стали