Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

возможны такие комбинации, о которых раньше и помыслить было невозможно. Он придавал фруктовым ноткам аромат чувственности, а работая с мускусом, добился в конечном итоге запаха крема для бритья. Он собрал целый набор из синтетических компонентов: запах пороха, сваренных вкрутую яиц, потных ладоней, горячей карамели, даже головки новорожденного. Его современный атлас всевозможных запахов теперь хранился в лаборатории в эталонных колбах.

Самир часто возвращался к записным книжкам дяди с парфюмерными формулами; однажды он обнаружил между истрепанными страницами заложенную бумажку с адресом Кхушбу Лала в Каннаудже. Ему стало интересно, существует ли еще их производство. Стремясь собрать вокруг себя все то, что окружало его когда-то в Лахоре, Самир решил попытать счастья и написал потомкам уже скончавшегося парфюмера, прося выслать ему те иттары, которые знал с детства. Если он хочет, чтобы на полках «Садов Индии» были представлены те же ароматы, что и когда-то в магазине Анаркали, то они должны быть составлены из ингредиентов соответствующего происхождения.

Следуя примеру Гаспара, Самир тоже взялся за биографии всемирно известных парфюмеров: он корпел над книгами и журналами, изучал парфюмерные формулы. Читая о легендарном французском парфюмере Жане Карле, он узнал, что под конец жизни тот почти потерял обоняние. Но у него, как у Бетховена в музыке, выработалось представление о запахе, и он продолжал создавать духи, полагаясь уже на память. Когда Самир читал о духах, которые появились после Второй мировой войны, он вспоминал не только насыщенный аромат «Аб-е-зар» Вивека. Ему также вспоминались мудрые слова Розе-сахиба о том, как во времена больших потрясений художники, музыканты и парфюмеры становятся теми, кто дает людям отдохновение от горя, перенося их в мир счастья.

Неожиданно Самир нашел утешение в музыке; так получилось, что он все больше слушал произведения композиторов, умерших ранней, трагической смертью: Джорджа Баттерворта, сочинявшего музыку на тему идиллической сельской Англии, который в 1916 году погиб от снайперского выстрела в битве на Сомме; Энрике Гранадоса, испанского пианиста, вдохновлявшегося при написании сюиты «Гойески» картинами Франсиско Гойи, – он утонул. Самир заслушивался фортепианными композициями «Гимнопедии» Эрика Сати, скоропостижно скончавшегося от цирроза печени, и сочинениями основоположника романтизма в музыке Франца Шуберта, австрийского композитора – тот прожил всего тридцать лет, а сочинил так много. Но больше всего душа Самира лежала к Антонину Дворжаку; этот чешский композитор – его музыку Самир буквально слышал в запахах – успел побывать даже помощником мясника, а кроме того – как, впрочем, и любой парфюмер – был до крайности самокритичен – сжег большую часть своих ранних работ.

Но истинное видение жизни Самир получал из записных книжек Вивека о войне, снова и снова возвращаясь к ним. Не обнаружь он их в свое время, так бы и жил, сам себя отлучив от любимого занятия. Сейчас же, читая дневниковые заметки без спешки, без чувства вины и недоверия, с холодной головой, изучая свидетельства тех времен досконально, как исследователь в архиве, перелистывая хрупкие страницы, разгибая загнувшиеся уголки, разглаживая бумагу, которую покоробило от влаги, рассматривая осязаемые свидетельства истории Вивека, он понемногу возвращался в тот период своей жизни, когда у него еще была семья и любовь, парфюмерный магазин и каллиграфический класс. Повзрослевший не на один десяток лет Самир, перечитывая записи методично, год за годом, начал ощущать присутствие в них сразу двух измерений: того, в котором существовал Вивек, и того, в котором существовал он сам. День в одном и одновременно день в другом, год в одном и год в другом, жизнь в одном и жизнь в другом – одно измерение накладывалось на другое. Там же, где воспоминания ранили, должен был найтись и способ исцеления, которое начиналось с воздействия ароматов, вызывавших в памяти образы – как собственные, так и знакомые по рассказам.

Он провел в лаборатории не один вечер, представляя два океанских перехода, совершенные с разницей в десятилетия. Многие месяцы он размышлял над тем, как глубокие горьковато-соленые воды, изменив ход жизни каждого, стали мостиком между Вивеком и ним. Волны, ветер, прилив, безоблачное небо, чувство покоя и избавления… – он отпустил поводья своего воображения, позволив образам рождаться свободно, он начал думать над сочетанием запахов соленой морской воды. Бергамот, базилик, мандарин, розмарин, сандал, жасминовая нота индола, чуточку дамасской розы, сладкая плюмерия, пахнущий ванилью бензоин и мятный запах винтергреневого масла, от которого захватывает дух, – все они вошли в состав связующей поколения композиции, получившей название «Силсила».

С тех пор, сколько бы Самир ни возвращался к записным книжкам Вивека, внутри у него ничто уже не саднило. Воспоминания больше не причиняли боль, они стали его помощниками, в них он черпал вдохновение, когда работал над новыми парфюмерными композициями. Популярность продававшихся в магазине духов «Силсила» только укрепила его веру в то, что разрыв с Леа не стал напрасной жертвой, что важно было сохранить нечто более значительное, нежели отношения между ними.

Когда отец впервые уехал в Грас, Софи было всего четыре года; обрывочно помня его рассказы о войне, она представляла, будто он сражается где-то далеко-далеко. Но только когда увидела его за работой, воображаемое поле боя заменилось цветочным полем, и она теперь говорила друзьям в школе, что ее папа – солдат парфюмерного войска. И хотя виделись они с отцом часто, в ее памяти почему-то ярче отпечаталось то время, когда он отсутствовал: она заполняла его своими фантазиями. Иногда после школы, пока мать была на работе, Софи показывала мадам Бланше рисунки, на которых изображала отца среди цветов.

Примерно раз в месяц из Граса приходил конверт с письмом; иногда в нем оказывался цветок жасмина или ириса, нежный бутон розы или фиалка, а иногда к корреспонденции прилагался флакон духов, который мать считала своим долгом поместить на трюмо. В такие дни, получив письмо, она плакала ночью, уверенная, что Софи спит и не слышит. Девочка помнила, как мать время от времени усаживала ее к себе на колени и разговаривала с ней, обещая, что очень скоро папа вернется и они снова будут жить вместе. Но годы шли, обещания звучали все реже, а когда они с матерью переехали в Марсель, и вовсе прекратились. К тому времени, когда брак отца и матери распался, Софи было уже одиннадцать, и она научилась поддерживать отношения с каждым из родителей отдельно.

Она выросла независимой, лучшими собеседниками для нее, замкнутой по натуре, были книги и искусство. Как только ей позволили одной ездить на поезде, она стала навещать отца в Грасе каждый месяц. У него она обычно днями напролет читала или