Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

это не так-то просто. – Самир посмотрел прямо в ее карие глаза. – Ты лучше, чем кто-либо, знаешь, как мне самому хотелось бы все отпустить, но теперь это невозможно. Видишь ли… слишком многое требует к себе внимания, прежде чем окончательно забудется.

И вдруг, неожиданно для самого себя, спросил:

– Ты устала от меня?

Леа сохраняла спокойствие. Миновал уже не один год с тех пор, как священный базилик стал частью их жизни, и всерьез думать о нем как о причине разлада в их семье было бы странно… Она упорно гнала от себя подобные мысли, но они с тем же упорством возвращались, и сейчас, когда муж увяз в прошлом окончательно, она не могла больше справляться с раздражением.

– Да, – призналась она, – потому что я больше не узнаю тебя. Перестала узнавать, ты же вечно отсутствуешь!

Как только она произнесла эти слова, Самир понял: их отношения дали трещину. И произошло это по его вине. Глядя в окно, он мысленно сравнивал жизнь, какую обещал себе прожить, когда оставлял Лахор, и жизнь, какой живет сейчас. Он думал о дедушке, о бабушке, которую никогда не знал; он думал о дяде и таинственной тете, которая умерла во время родов; он думал о своих родителях. Он думал о том, что каждый из них так или иначе оберегал прошлое, каким бы значительным или незначительным оно ни было. Требовалось мужество, чтобы по-прежнему помнить о нем, невзирая на связанные с этим страдания. Чтобы чтить его.

В тот момент он не мог думать ни о чем другом, находясь в плену своей навязчивой идеи. Позже он будет горько сожалеть об этом, но сейчас ему казалось гораздо важнее сохранить прошлое, нежели настоящее. И он, не мудрствуя лукаво, объяснил для себя неспособность Леа понять его принципиальной разницей в их мировоззрении как людей, принадлежащих разным мирам: Востоку и Западу. Он решил, что как бы близки двое ни были, судьбу их отношений в конце концов определяет культура, к которой они принадлежат. Что есть такие вещи, которые Леа никогда не поймет, к примеру, если он, Самир, живет вдали от родного Лахора, он все равно будет чувствовать тесную связь с ним.

– Я боюсь, что однажды забуду все, забуду, каким когда-то был… – начал он, но она оборвала его.

– А как насчет тебя, какой ты есть сейчас? Как насчет нашего брака, нашей… дочери? Она-то чем провинилась? Хочешь, чтобы ребенок вырос без отца?

Леа начала гневно, но под конец смягчилась, и он уже не был уверен, чего больше в ее последних словах: обвинения или мольбы. Собравшись с мужеством, Леа продолжала:

– Mon chéri, иногда лучше забыть те дни, что прожил и оставил позади. Их уже не вернуть…

Когда она потянулась через стол, чтобы взять его руку, в ее глазах стояли слезы. Самир смотрел, как слезинки катятся по ее щекам, и его тут же захлестнули воспоминания: как он впервые познакомился с Леа, как в последний раз виделся с Фирдаус.

– Позволь, я помогу тебе, облегчу груз твоих воспоминаний, s’il te plait[153], – взмолилась она.

Леа все еще держала его руку в своей, когда он ответил:

– Но без воспоминаний нет ничего. Без воспоминаний мы ничто.

Когда наутро Самир проснулся, вещей Леа в комнате уже не было. В глубине души он ожидал этого и остался лежать в кровати, размышляя. Он подумал, что, может, совершил ошибку, потом его мысли плавно перешли к дочери. Тут его взгляд упал на прикроватный столик, где лежали исписанные парфюмерными формулами и воспоминаниями записные книжки с заложенными между страниц стеблями тулси, и его осенило: а ведь он сохраняет так и историю своей дочери, просто Леа не смогла этого понять. Он подошел к столу у окна; на нем одиноко лежал конверт, по иронии судьбы подпираемый флаконом духов. Комнату заливали потоки солнечного света, а он читал письмо, в котором она просила его о разводе.

– Не хочу больше заглядывать в твою жизнь, оставаясь снаружи, – написала Леа.

Остаток дня Самир провел в лаборатории.

Войдя, он первым делом направился к рабочему столу, где стоял стеклянный колпак. Вчера уже поздно ночью он капнул на льняную салфетку несколько капель духов, работу над которыми завершил, и накрыл колпаком. Всю ночь аромат наполнял собой пространство под колпаком. И теперь, когда Самир поднял его, по комнате распространился насыщенный запах зелени.

Самир припомнил все, связанное с зеленью, что окружало его в детские годы, и вложил эти воспоминания в свое творение: свежевымытые пучки тулси, россыпь стручков мелии во дворике, мох на ступенчатом колодце в Шах-Алми, затянутые тиной камни у реки Рави, занавески из кхаса, незрелые плоды манго, зеленая хна в чернилах его уважаемого учителя, нефритовый оттенок краски в причудливых узорах на полях манускрипта, желто-зеленый цвет мозаичных изразцов, украшавших мечеть Вазир-Хана, фисташково-зеленые глаза Фирдаус…

Самир стремился изобрести нечто такое, что заполнило бы бездонную пропасть между жизнью и смертью, между ним и его лахорской семьей. Но в ходе многолетней работы над этой композицией затронутыми оказались и другие бездонные и бескрайние пропасти, физические и эмоциональные, чего он никак не ожидал.

И в память о многочисленных разлуках и расставаниях он назвал духи «Фирак».

44. Гипосмия

В Лахоре вовсю светило полуденное солнце; Фирдаус сидела над своей коллекцией засушенных листьев и любовно перебирала их, осторожно поглаживая каждый кончиками пальцев, как когда-то в детстве. Стоило только взять лист и посмотреть его на свет, как на нем вдруг высвечивались прожилки, напоминая рисунком переулки ее родного Старого города или притоки реки. За каждым листом стояла своя история, и все собрание представляло собой сокровище, какое еще поискать. Платан восточный из Кашмира, китайский финик из Персии, сердцевидный клен из Баку – так она когда-то путешествовала по миру.

– Амми, – раздался голос позади нее. Айят – ей уже исполнилось девятнадцать – подошла и положила руку на плечо матери. – Нану зовет тебя.

Шел год 1968-й: миновало ровно двадцать лет с тех пор, как Фирдаус вышла замуж, двадцать лет с тех пор, как она в последний раз говорила с отцом. И вот теперь она снова в отчем доме, после похорон матери всего несколько часов назад. Прошлой ночью Зейнаб Хан – ей еще не было и шестидесяти – внезапно скончалась от инфаркта. Алтаф сидел в соседней комнате – отмывал от чернил каламы, которыми пользовался в течение дня. А когда вошел к жене и присел к ней на кровать, понял: