Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

душа! Как мог дядя все носить в себе, молча проживая день за днем с такой тяжестью на сердце? Как мог начисто отринуть воспоминания? Самир понимал: признайся Вивек, что дезертировал с поля боя, он навлек бы позор на всю семью. Но и добровольно обречь себя на такие муки без надежды облегчить душу не меньшая пытка.

Самиру стало горько: до чего он ничтожен, какую никчемную жизнь прожил в сравнении со своим дядей! Да, оба оказались разлучены со своими возлюбленными в юном возрасте, вот только Фирдаус сделала свой выбор осознанно, в то время как жизнь Амбретты просто-напросто оборвалась.

Самир развернул карту, которую оставил ему Саид Али, и разметил на ней загадочные даты и места. Если предположить, что это путь Вивека домой, то маршрут выглядит хаотичным и бесцельным. Сверяясь с датами, Самир проследовал за Вивеком по пятам: тот уехал из Граса в первый день 1920 года, через несколько недель после смерти Амбретты, а в Лахор вернулся где-то в конце лета. Выходит, он пробыл в пути больше полугода, и оставалось загадкой, на что он жил, чем занимался. В записях ничто не указывало на то, какую должность он занимал в лаборатории Розе-сахиба, намерен ли был вернуться туда. Но всего больше тревожил тот факт, что любые упоминания о запахах исчезли. За время его переезда по суше и по морю он не сделал ни единой записи о встреченных им запахах.

Самир вспомнил свой печальный опыт: пережитые утраты сказались на его обонянии. Все время, что он жил в Дели, он не мог полностью доверять своему носу. Он потерял способность составлять парфюмерные композиции, но больше всего страдал из-за того, что перестал испытывать удовольствие от запаха, бывшее неотъемлемой частью его жизни. Еще в детстве он как-то услышал: за день человек совершает больше двадцати тысяч вдохов; так вот, тогда он перестал что-либо чувствовать, он вдыхал «впустую». И вообще ему стало казаться, будто он больше не может дышать, будто в горле образовались «карманы» спертого воздуха. Переживания самым серьезным образом сказались на способности Самира чувствовать запахи, и он подумал, что с дядей могло произойти то же самое.

Итак, Самир – хотя после известных событий и миновало не одно десятилетие – вооружился карандашом и принялся восстанавливать маршрут, которым тогда двигался дядя: расстояние на карте между Вивеком и Меккой парфюмерии все увеличивалось и увеличивалось.

Грас 01.01.1920

Канны 03.01.1920

Сен-Тропе 07.01.1920

Йер 10.01.1920

Арль 15.01.1920

Путь Вивека пролегал вдоль побережья, через маленькие города и деревушки: иногда он проходил через них быстро, в другой раз задерживался, однако всегда тщательно обходил стороной те места, где когда-то размещались сипаи и стояли лагерем союзные войска.

Ним 16.01.1920

Монпелье 17.01.1920

Париж 20.02.1920

Лондон 01.04.1920

Ливерпуль 10.06.1920

Бомбей 02.08.1920

Лахор 20.08.1920

«Лахор», – произнес Самир сначала про себя, а потом вслух: «Лахор». Родное слово, прозвучавшее здесь, в Париже, показалось чужим. Оно не тронуло в его душе ни единой струны, пустое, словно эхо.

Часть четвертая

40. Из восточного Парижа

Когда в 1959 году Самир приехал в Грас, там как раз наступил сезон цветения роз: знаменитая майская роза центифолия цвела повсюду. Самир выехал из Парижа на поезде, с небольшим чемоданом в одной руке и кожаным саквояжем Вивека в другой; жене и дочери он пообещал вернуться через пару недель. Именно в этих краях, знаменитых своей парфюмерной продукцией, он окончательно раскопает прошлое, покончив с его тайнами. Держа путь по неровной, холмистой местности, Самир, завидев вдали первые проблески океана роз, остановился; ему вспомнилась одна из записей Вивека:

«Если в Грасе приглядеться к местной почве, можно обнаружить в ней соль – щедрый дар окружающей эти края большой воды. Неудивительно, что здешние цветы уникальны и обладают особым, великолепным ароматом: нигде больше мне не встречались розы с таким интенсивным запахом».

Выпустив из рук чемодан и забыв на миг о бремени, давившем на его плечи, Самир припал к земле и вдохнул. Вдохнул глубоко, наполнив легкие до отказа, вдохнул, стремясь познать ее мельчайшие элементы.

– D’oú? D’oú venez-vous?[136] – спросил, подняв голову, прикованный к инвалидному креслу француз девяноста лет; он сидел за столом, заставленным флаконами с духами, заваленным кипами бумаг. На полу лежал темно-бордовый ковер с густым ворсом; по всей комнате расставлены столики с набором буклетов и полупустыми стеклянными емкостями со вставленными в них пипетками. Одна стена вся в полках с книгами в кожаных переплетах, откуда-то негромко звучит патефон: пластинка со скрипичным концертом. Пожилой парфюмер надвинул очки в золотой оправе на переносицу, чтобы получше разглядеть неожиданного посетителя.

Нервничая, Самир уставился себе под ноги. Он все скитался по старинным улочкам городка, пытаясь самостоятельно найти дорогу, и наконец ему указали на роскошную виллу, располагавшуюся высоко на холме на окраине городка. И вот он добрался туда и постучал в дверь. Его встретили и провели в комнату, служившую библиотекой и кабинетом; войдя в нее, он был немедленно атакован множеством запахов. В комнате висела плотная завеса сладких, даже приторных, как мед, ароматов из бутылочек на столе, вился дымок от кусочка ладана в углу, а еще слегка пахло чем-то перечным и травяным. Самиру пришлось сделать над собой усилие, чтобы сосредоточиться.

– Прошу прощения… – начал он.

Эдуард де Розе выкатился на кресле из-за стола и заговорил по-английски с тяжелым французским акцентом.

– Откуда вы, молодой человек?

– Я… из Лахора, Розе-сахиб, – ответил Самир.

– А, так вы из восточного Парижа! Лахор с его сандалом и алойным деревом, с ветивером и ципреолом… – Лицо старика сразу посветлело. – Много лет назад у меня работал молодой парфюмер, он тоже был из… – Не договорив, старик задумался, прикидывая, как давно это было. – И… да, Розе-сахиб, – медленно произнес он. – Oui, именно так он ко мне и обращался.

Розе-сахиб все вглядывался в лицо молодого человека, и вдруг в глазах его мелькнуло удивление. Он все молчал, и Самир понял: старик тоже не находит слов.

«Нет, не может быть, – думал про себя де Розе. – Это попросту невозможно».

И словно угадав его мысли, Самир едва заметно кивнул: «И все же возможно».

– Ê tes-vous, uh, pardon…[137] вы, случаем, не приходитесь сыном Вивеку Виджу?

– Я его племянник, – тихо сказал Самир. – Он мой дядя.

Эдуард де Розе на мгновение