Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

«Амбретта и Вивек Видж, 13 апреля 1918 года, Грас, Франция».

38. Признание

Вечером 30 марта 1918 года Вивек, взяв Амбретту за руку, повлек ее на край поля с твердым намерением рассказать правду о своей жизни.

«Индостан. Она произнесла это слово медленно, старательно выговаривая все звуки. Индо-оста-ан. Звук „д“ получился у нее тверже, а „т“ – резче, она в типично французской манере едва обозначила „н“ на конце. Но даже при всем при этом слово вышло моим, родным. Это была моя страна. Индостан. И я сразу оказался дома, во что бы там этот дом ни преобразился».

Рассказывая Амбретте о своей родине, Вивек извлек из запасников своей памяти охристый цвет лахорской земли, бурый цвет уличной пыли, кирпичные стены отчего дома, резные наличники окон, выкрики торговцев вразнос и галдеж ребятни в переулках, запахи: острого перца, самосы, травы, неба, земли, дождя. Он описал все запахи, какие только смог вспомнить. Он видел, что пробудил в ней любопытство, что удивил, смутил и поразил своей неожиданной ностальгией по родине, внезапным желанием поделиться. Вивек заметил ее улыбку, похожую на изгиб лепестка розы, когда она задала ему вопрос. Это было всего одно слово, но его хватило, чтобы вызвать в его, Вивека, воображении совершенно родной и в то же время далекий теперь мир. Famille[132].

«И вот я рассказал ей: о маме и ее пристрастии к сандалу, о папе и магазине тканей… А Мохан, сколько всего я рассказал о Мохане! Я описал ей, как он выглядел подростком, рассказал о его мечтах, о том, какой он добрый. Я признался ей, что тоскую по дому, по ma famille[133], я делился с ней дорогими сердцу моментами из прошлого, рассказывая взахлеб, отчаянно жестикулируя. Амбретта кивала, будто бы понимая меня. Но что она могла понять? Она родилась в Грасе и никогда его не покидала. Ей не случалось тосковать по родным местам, говорить во сне на языке, оставленном на родине. Она не носила на себе, как улитка, свой дом, не прятала его, не скрывала, не пыталась забыть, заглушив всякие воспоминания о нем. Она попросту жила в нем всегда. Что она в таком случае могла понять?»

Если он собирался связать свою жизнь с Амбреттой, должен был рассказать о себе все – в любви нет места обману. И как он, Самир, в свое время объяснился с Леа, так и Вивек – с Амбреттой, поведав о своем прошлом все, без утайки.

«Лахор, Карачи, Аден, Суэц, Марсель, Орлеан, Вейтсхате, Ипр, Мессин, Эсар, Фестюбер, Нев-Шапель, Грас – я вспомнил все до единой земли, в которых мне довелось побывать. Я рассказал ей о черных водах океана, о друзьях, с которыми сражался плечом к плечу, о русской сахибе, об Икбале с фисташково-зелеными глазами и его бамбуковом пере, перешедшем ко мне, о военной форме, о ружьях и кинжалах, об аэропланах и бомбах… Я рассказал ей, каково это – быть погребенным под обломками. Я не опустил ничего: ни мертвых тел, ни братских могил, ни запаха обгоревшей плоти, ни призрачных в своем запустении городов… Ни звуков – звуков войны. Я рассказал ей о голосах и языках, об одиночестве в ночи, о загаженных окопах, о зловонии смерти, о вшах, о крысах… И о газе, ядовитом газе. Я выговорился полностью, ничего не оставил в себе».

Самир пытался представить, что почувствовала тогда Амбретта, каким человеком показался ей любимый. Кого она в нем увидела: труса? лжеца? Или просто слабого человека, который стыдился писать домой, кто бежал, дезертировал, скрылся, бесследно исчез? Но Вивек уже не мог остановиться, его прорвало, как дамбу в половодье. Самир, стиснув зубы, читал дальше.

«Я бы погиб. Если бы я не сбежал, я бы погиб. Я рассказал, как ввел себе под кожу ядовитые ягоды. Рассказал, как больно было, меня будто жгло огнем. Впрочем, все вышло так, как было задумано: заметив мою воспаленную шею, меня отправили с фронта в Марсель, где находился госпиталь для индийцев. И как только мои раны обработали, я выбрался оттуда и бежал, бежал, бежал. Я бежал долго, не один час, и наконец достиг спасительного лона Граса, его цветочных полей».

Насидевшись за целый год в окопах и блиндажах, Вивек наслаждался свободой и возможностью ходить куда заблагорассудится. Он наконец выпрямился в полный рост и вдохнул свежий, без всяких примесей воздух. Свое признание он закончил уже Грасом: как по-доброму отнеслась к нему мадам Полина, как взялся обучать профессии Розе-сахиб, как полюбила его она, Амбретта. Жизнь гражданская явила собой разительный контраст с жизнью военной. На войне душа человека грубеет, в мирное же время с готовностью откликается на малейшее проявление доброты. Вивек закончил свой рассказ, чувствуя себя внутри опустошенным.

«Прощаясь, она сказала одно лишь слово: „Demain“[134]. И я принялся ждать».

Самир перевернул страницу и прочитал, что, когда Вивек пришел на следующий день в перегонный цех, Амбретта уже была там, она сортировала дикую мимозу. Сваленные в кучу охапки пушистых цветков распространяли сладковатый запах миндаля и меда, огурца и фиалки. В Грасе мимозой называли мягкие, пушистые веточки желтых цветов, в Индостане мимоза была розовой. Вивек стоял в дверях и смотрел, как пальцы Амбретты выхватывали из кучи отдельный цветок и аккуратно помещали его на слой жира. Девушка многократно повторяла одно и то же движение, пока рама не оказалась заполнена; только тогда Амбретта, подняв голову, заметила его. Их взгляды встретились, но Вивек так и не разобрал выражения ее глаз. Остальные в цехе продолжали работать; она же встала и направилась к нему. Самир, читая, представил, как тонкие нити тычинок мимозы едва всколыхнулись потоком воздуха, когда она проходила мимо.

«Она протянула ему желтую веточку, будто совершая подношение. И спросила, c’est tout, это все? или есть что-то еще, что я должна знать? Качая головой, я ответил: c’est tout, это все, я выговорился до конца. Тогда она просто взяла меня за руку, как будто ничего и не было».

Через две недели они поженились. И вот он, Самир Видж, спустя десятилетия, когда уже никого не осталось в живых, обрел члена семьи, о существовании которого и не подозревал.

По всему Грасу снова цвела роза о сотне лепестков; к тому времени жизнь молодоженов уже устоялась. Каждое утро начиналось с того, что