Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

замер, но тут же, расплывшись в широкой улыбке, раскрыл для молодого человека свои объятия. И позвал сына Гаспара; тот, узнав, кто такой Самир, точно так же обрадовался. Посыпались вопросы: как поживает ваш дядя? Чем занимается? Над какими духами работает? С вами ли он? Рассказывает ли о нас? Вспоминает ли о том времени, что провел здесь? Но с каждым новым вопросом боль утраты жгла Самира все сильнее.

– Он мой дядя… был, – наконец произнес Самир. И, отперев чемодан, вынул запылившуюся черно-белую фотографию в рамке, сделанную в 1937 году.

Утро сменилось днем, день плавно перетек в вечер, а Самир все говорил. Он начал с того, с чего не решался в свое время начать Вивек, потому что начало определяло конец: как дядя записался добровольцем, как их переправили в Европу, как он воевал, сидел в окопах, потом дезертировал и оказался в Грасе. Самир остановился передохнуть, перевести дух, а отец и сын де Розе тем временем переваривали услышанное.

– Он был человеком одаренным, – нарушил молчание Розе-сахиб старческим, скрипучим голосом. – Вне всяких сомнений. Едва я познакомился с ним на жасминовых полях, сразу понял: этот «нос» себя еще покажет. Но чтобы дар Вивека проявился именно на войне… – Старик горестно вздохнул. – Да, далеко не каждый рождается с такими данными, к тому же… Впрочем, Вивек ничем не выдал себя, ни разу не упомянул о своем военном прошлом. Было в нем что-то от кочевника, он как будто приехал в поисках чего-то, и тут, в Грасе, он это что-то нашел. Мне всегда было интересно, откуда у него такой образный ряд: во всех его парфюмерных композициях непременно присутствовала идея бегства.

– Я часто видел, как он лежал в поле и размышлял, – поделился воспоминаниями Гаспар. Сын говорил по-английски так же правильно, как и отец, только без явного французского акцента, скорее нейтрально. Ему было шестьдесят девять лет – всего на несколько лет старше, чем Вивек, будь тот жив; красивое лицо: светло-голубые глаза, ястребиный нос, взъерошенные седые волосы. Теперь он был «носом» фирмы «Парфюм де Розе», наследником предприятия в третьем поколении. – Вивек замечал в жизни простую, незатейливую красоту: восковые лепестки, зеленые листья, влажную после дождя землю, чистое небо, тихий рассвет…

«Я знаю, – так и хотелось выпалить Самиру. – Я читал у него об этом!» Но он пока не готов был рассказать о записных книжках Вивека. Есть такие тайны, которые останутся только между ним и дядей.

– Он уехал в 1920 году, с тех пор от него не было вестей, – вспоминал Розе-сахиб. – Я все ждал: письма, открытки… чего-нибудь. Он пробыл с нами всего четыре года, и с тех пор – а прошло без малого сорок лет, – не было ни дня, чтобы я не вспомнил о нем. – Старик коснулся своего носа, такого же, как и у его сына. – А вы? Вы тоже парфюмер?

Поколебавшись, Самир кивнул.

– В семье рассказывали, что я родился, вдохнув муссон.

Пока Самир в подробностях излагал события двадцати семи лет – с той поры, как Вивек покинул Грас, и до пожара в Шах-Алми, – отец и сын молча слушали; не одна чашка кофе была заварена и выпита, хлеб с овощами, фрукты съедены. В продолжение всего рассказа отец и сын то и дело плакали: дамба, перекрывшая реку прошлого, оказалась взорвана – раз и навсегда.

– Один только я и выжил, – подытожил Самир. – Не знаю, смогу ли когда-нибудь простить себе это.

Розе-сахиб сочувственно тронул руку Самира. Но тот глядел мимо них, на уставленную книгами стену. И вдруг попросил:

– Расскажите мне про Амбретту?

В своем дневнике Вивек ничего толком не написал, буквально одно предложение: о ее смерти и своем спешном отъезде из Граса. И теперь Самир надеялся, что отец и сын де Розе восполнят пробелы. Но одно только упоминание ее имени привело обоих в замешательство.

– Жизнь была несправедлива к Вивеку, – начал Гаспар, растирая кончиками пальцев виски. Он поднялся со стула и посмотрел в окно, за которым сгущались сумерки. – Амбретта… ну что я могу вам рассказать о ней? Какое-то время казалось, что нет пары счастливей их. Они были такие разные, даже говорили на разных языках, и все же подходили друг другу, были как две половинки единого целого.

Он рассказал то, о чем Самир уже знал: как начался их роман среди жасминовых полей, как соединились сердца и как внезапно все рухнуло. Гаспар в тот день находился рядом с Вивеком, они ждали снаружи, а в доме мадам Полина и повитуха помогали роженице. Молодые супруги даже успели выбрать ребенку имя.

– Анук, в честь бабушки Амбретты… Анук означает «благодать».

Именно Гаспар первым узнал о смерти, именно он сообщил об этом Вивеку, именно он утешал убитого горем овдовевшего Вивека все последующие недели.

– Как раз самые обычные, повседневные мелочи разрывали его сердце на части. Например, те, с которых начинался их день… – Тут Гаспар запнулся. – Две чашки. Прежде он каждое утро разливал чай по двум чашкам. Когда ее не стало, он продолжал заведенный обычай, ставя на стол две чашки, и длилось это днями, даже неделями. Одна чашка выпивалась – только чаинки на дне, другая оставалась нетронутой, неиспользованной, перевернутой вверх дном. Две чашки как половинки целого. Когда Вивек оставил Грас, выяснилось, что в доме все сохранялось по-прежнему, ее одежда все так же висела в шкафу. И в перегонном цеху никто к ее рабочей раме не притрагивался…

Он вздохнул и повторил:

– Да, жизнь не пощадила моего друга.

– Что произошло с ним после ее смерти?

– Он сильно горевал, совсем сник, – вступил в разговор отец. – После смерти Амбретты все стало Вивеку безразлично. Ему ни до чего не было дела: ни до своих чувств, ни до поступков, ни даже до окружавших его запахов.

При последних словах Самир удивленно вскинул брови.

– Да-да, он перестал различать запахи. Внезапно его тонкое чутье исчезло, улетучилось, c’était fini[138]. Красота нагоняла тоску, аромат казался зловонием. Он то и дело повторял, что чувствует трупный запах, что пахнет кровью, металлом и болотной тиной. А еще – ананасом и перцем.

«Война, – догадался Самир. – К Вивеку вернулись воспоминания о войне».

– В лаборатории, – прибавил Гаспар, каждый день бывший рядом с Вивеком, – персиковая нота виделась ему гнилым овощем; сладкую карамельную ноту он путал с отдававшей фекалиями черной амброй. Изменились и вкусовые ощущения: пища ему казалась попросту пресной.

Розе-сахиб высказал свое предположение:

– Думается мне, он, перенеся ужасное горе и невероятно страдая, по своему опыту знал: необходимо работать.