Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

Однажды, проходя мимо собора, Самир наткнулся на загадочный мемориал: четыре высокие колонны поддерживали перекрытие с арочными сводами. Этот памятник из светлого камня со всех четырех сторон окружала металлическая ограда; открыв дверцу ограждения, Самир поднялся по трем ступеням к мемориалу, чтобы рассмотреть его поближе. И вмиг посерьезнел, увидев, что это monuments aux morts[143], мемориал в память о погибших на двух войнах. Обходя мемориал вкруговую, он прошел мимо колонн с гравировками «1939–1945» и оказался перед колоннами «1914–1918».

Первая мировая, Великая, она же Долгая война, Лам, Джарман ди лараи…

На каждой колонне выгравированы имена французских солдат, павших в битвах. «Амар, Аньес, Аллари, Аллегр, Амик, Андре…» Самир читал, шепотом произнося каждое имя. Он ничего не искал, никого конкретно, и все же, пробежав весь список, несколько успокоился.

Одна неделя сменяла другую, так набегал месяц, за ним – другой, третий… и вот уже Самир жил в Грасе полгода. Он начал работать: сначала на плантациях, потом в перегонном цехе, как когда-то его дядя. Каждую неделю он непременно писал жене и дочери, успел не один раз съездить в Париж, но настоял на том, что ему необходимо провести у семьи де Розе еще какое-то время. Он чувствовал все нараставшую тревогу Леа, но старался объяснить ей: из каждой беседы с отцом и сыном де Розе он узнает о жизни Вивека и Амбретты что-то новое. И не может уехать, не выяснив все до мельчайших подробностей.

Частенько он раскрывал записную книжку на свадебной фотографии и долго всматривался в лица на снимке, представляя, что они говорят с ним. Потом перечитывал те страницы, где Вивек писал о вечной любви: заражаясь его оптимизмом, он на время забывал, чем в итоге все кончилось.

«14 ноября 1916

Порой, когда Амбретта поправляет мой французский, мне кажется, что я снова в блиндаже, учусь языку у французских сипаев. Только словарь на передовой все больше состоит из слов самых простых, необходимых для выживания. А вот в словах Амбретты – легкость, это язык любви, он доставляет удовольствие. И я с готовностью учу его. „Уазо“, – называет она, когда мимо что-то пролетает: птица. „Тер“, – показывает она на влажную почву. „По“, – проводит пальцем по коже. „Кёр“, – кладет руку на сердце. Последнее слово трудно произнести, оно мне никак не дается, и я предлагаю ей взамен мое собственное. То, которое я пронес невысказанным через моря и океаны. Слово, которое я приберег для нее. Я беру ее руку и, накрывая своей, помещаю туда, где мое сердце. „Дил, – говорю я, – дил“».

Читая это, Самир в мыслях то и дело возвращался к Леа, которая помогла ему – совсем как Амбретта Вивеку – выучить французский. Вспоминал время, когда он только начал ухаживать за ней; она терпеливо поправляла его произношение: слегка проводила по его носу, обозначая носовой звук «н», показывала, как должны округляться губы, отбивала удары, демонстрируя ритм фразы, вспоминал, как менялись ее голос и интонации, когда она переходила с французского на английский. Вспоминал, как она улыбалась его ошибкам и как искренне радовалась его удачам.

Едва подумав об этом, он не мог не вспомнить также и о том, что забыть ему стоило немалых усилий и что он гнал от себя сейчас: ведь с миром языка была неразрывно связана Фирдаус. И Самир сдался. Снова очутившись в мире ароматов, он стал все больше погружаться в воспоминания: о своем детстве, о своей влюбленности. Запаху оказалось под силу возродить их: картинки у него в голове были такими живыми, будто все произошло вчера, и даже чувство вины не удержало Самира – он охотно предался этим воспоминаниям.

Он представил Фирдаус за работой. Вот она выводит цветы и птиц: они прорастают из тонких наклонных черт и широких основ под неотрывным взглядом ее фисташково-зеленых глаз, следящих за движением калама по листу. Фирдаус макает тонкую беличью кисточку в чернильницу. Фирдаус беззвучно, одними губами повторяет за отцом строки арабской поэзии. Фирдаус с усилием крошит ляпис-лазурит, чтобы приготовить краску. Фирдаус в наброшенной на голову дупатте цвета морской волны держит в руках первое письмо Самира. Представляя все это с закрытыми глазами, он размышлял: возможно ли запечатать эти мгновения повседневной жизни во флаконе и сохранить их? Почему дядя не рассказал ему, как это сделать? Он поколдовал бы в перегонном цехе и получил бы заливистый смех любимой во время поездки на велосипеде к ресторану «Стандарт», прихватил бы вечернее небо из того дня, когда она впервые заговорила с ним в каллиграфическом классе, добавил бы к ним цвет ее глаз; он придумал бы композицию и поместил бы туда ее теплое дыхание, ее нежную кожу, плавные движения рук, свободно ниспадающие волосы, даже голос.

Открыв глаза, Самир резко захлопнул записную книжку; сердце еще гулко стучало, отдаваясь где-то в области горла. Стряхнув наваждение прошлого, Самир написал письмо жене, вложив в конверт стебли с цветками, и на следующий же день отнес его на почту.

Когда в то утро Самир вернулся с прогулки по городу, Эдуард де Розе сидел за столом, ожидая его к завтраку. Старый парфюмер уже не мог ходить, да и обоняние его подводило – возраст как-никак брал свое, но он по-прежнему оставался непревзойденным рассказчиком и умел так подать историю, как когда-то это делал Сом Натх.

Мир дважды едва не сгорел в горниле войны, однако оба раза Грас выстоял. Мужчины уходили добровольцами далеко, на фронт, погибали в боях, но на юге страны не пролилось ни капли крови, потому Грас и стал убежищем для таких, как Вивек. После Первой мировой город сделался культурным центром, домом для художников, писателей, музыкантов со всего мира. Даже парфюмерное дело развивалось: американские солдаты, во время войны находившиеся на территории Франции, увозили с собой на родину флаконы с французскими духами, способствуя тем самым их распространению по миру. Процветала торговля знаменитой розой. Во время Второй мировой Грас играл роль пристанища для беженцев: со всех оккупированных территорий Франции население стекалось в этот маленький городок. Розе-сахиб скрипучим голосом рассказывал историю Граса, его трагедии и триумфа, и она не слишком отличалась от истории города на другом конце света, который оставил Самир.

Как-то утром за завтраком, состоявшим из яиц и круассанов, молодой парфюмер задал Розе-сахибу тот же вопрос, что когда-то и своему отцу; ответ старого парфюмера удивительным образом совпал с ответом