Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

которые назвал «Решмия» и «Анаркали», «10 лет» и «17 лет»; поискав и найдя их формулы, Самир обнаружил, что в сердце каждого находились такие священные для каждого индостанца иттары, как ципреол, лотос, плюмерия, уд, шафран и сандал. Вивек перебрал содержимое всех ящичков Розе-сахиба в поисках компонентов, необходимых для того самого аромата, который напомнит ему о доме.

Затем, по прошествии года со дня свадьбы, произошло чудесное событие, которое заставило Вивека пересмотреть свое отношение к дому как к чему-то оставшемуся в прошлом: Амбретта ждала их первенца.

39. Медленное увядание

Читая записи Вивека за 1919 год, Самир вынул из саквояжа иттар, придуманный дядей на основе ингредиента, совпадавшего с именем его жены; назвал он духи «Амрит». Сжимая флакон в ладони, Самир закрыл глаза и стал припоминать события того дня, когда впервые познакомился с этим ароматом. В тот самый день утром он встретил Фирдаус. А позднее его впервые допустили в святая святых, лабораторию, находившуюся в задней части магазина. Именно тогда он и спросил у дяди: существует ли связь между ароматом и тем, кто им пользуется, между духами и конкретным человеком?

И вот теперь, совсем как в тот день, Самир откупорил флакон. Пахнуло свежестью, крахмалом, хлопчатником, травой, цветочными и древесными ароматами, лимоном – всем вместе. Запах лета в Грасе. А еще – запах кожной складки, теплой вспотевшей впадинки, прикосновения дорогого человека. Узнав из дневниковых записей, какая она, Амбретта, Самир догадался: этот аромат, говоривший об очаровании и блаженстве, – про нее.

Десятилетний Самир в свое время спросил у дяди-парфюмера о его музе, на что Вивек, запинаясь, пробормотал: мол, вдохновлял его один человек, которого он встретил в стране вилаят. Самир потом никогда не спрашивал об этом человеке, ему было ни к чему, теперь же он понял: тогда дяде удалось при помощи своих знаний воплотить в новом аромате всю свою любовь. Духи «Амрит» оказались самым популярным творением парфюмеров семейства Видж, сотни покупателей предпочитали душиться этим поистине божественным ароматом, и только один человек знал тайну его происхождения.

Аккуратно заткнув флакон пробкой, Самир скорее вернулся к дневниковым записям – от вопросов, нахлынувших внезапно, закружилась голова. Он знал наверняка, что в Лахор его дядя вернулся один. Что же произошло с Амбреттой и ребенком? Почему брак распался? Неужели сейчас где-то живет неизвестный ему двоюродный брат – или сестра?

К июню у Амбретты стал заметен животик. Вивек различал его даже под фартуком: округлость виднелась, когда жена сидела за работой среди цветов. У нее порозовели и налились щеки, в волосах она носила нанизанные на нить цветы жасмина. Вивек теперь больше всего на свете хотел жить, просто жить. И когда-нибудь воссоединиться со своей семьей.

«7 августа 1919

Утром, еще до восхода солнца, мы лежим, Амбретта и я, лежим, тесно прижавшись. Я слегка провожу по внутренней поверхности ее руки, вызывая у Амбретты улыбку. Я прикладываю ухо к ее растущему животу и чувствую внутри биение сердца. Моя смуглая кожа и ее белая, как молоко, цвет наших глаз: темный и светлый, форма наших ногтей, наши лодыжки, переносицы, уши, мой запах, смешанный с сандалом, ее запах: лимона и травы – все это соединится в одном человечке, который будет самим совершенством. В девочке, которую мы назовем Анук – в честь бабушки Амбретты. А когда она подрастет и окрепнет, мы отправимся с ней в Лахор».

Временами Самира по-прежнему мучали угрызения совести: он будто вторгался в чужую жизнь, особенно когда читал такие вот личные записи, напоминавшие ему о том времени, когда он сам был влюблен. Потерев лоб в замешательстве, он попытался не замечать все растущее в душе чувство вины при мысли о Фирдаус. Ничто, даже женитьба, не заслонило память о ней: ее прикосновения, ее запах, ее присутствие рядом… все, с ней связанное.

Впервые с тех пор, как Самир оставил Лахор, его обожгло запоздалое: ну почему, почему он не боролся за свою возлюбленную всерьез? Почему вообще не боролся? Она велела ему уйти, и он, не сказав ни слова, ушел. Самиру хотелось распустить полотно жизни и соткать его заново: хотелось сделать так, чтобы они с Фирдаус никогда не расставались.

Испытывая смешанное чувство любви и в то же время вины, он дочитал до конца, наскоро пробегая глазами те места, где речь шла о цветах, ароматах, планах съездить в Лахор и уроках французского, которые давала Вивеку Амбретта. Самир снова взял фотографию дяди с тетей, жалея, что они с Фирдаус так и не догадались сняться вместе. Воспоминания – штука умозрительная, и даже самые памятные события в конце концов забываются. Самиру хотелось чего-то осязаемого, подтверждения того, что мир, принадлежавший только им с Фирдаус, когда-то существовал.

А тем временем в семействе его дяди из двух человек ожидалось прибавление – третий, и только в парфюмерном мире все оставалось без изменений. За последние несколько месяцев Вивек создал композиции, смешав всего несколько ингредиентов, и назвал их «Парвана», что значило «возлюбленная», и «Тавез», то есть «талисман». Парфюмерные формулы этих ароматов были записаны необычным способом: рядом с ингредиентами и их количеством парфюмер набросал стихи. Так близок был ему этот аромат, так много в нем было личного, сокровенного – взятого из мира, который они с Амбреттой творили вместе, – что оказалось невозможно передать свои эмоции иначе, как в поэтической форме.

Самир робко коснулся строки, проведя по ней кончиками пальцев, поднес записную книжку ближе и понюхал страницы, как будто в волокна бумажного листа был вплетен аромат любви. Он продолжил читать и дошел до декабря. Дальше записи внезапно обрывались.

«10 декабря 1919

Она умерла, они обе умерли. И теперь ничего не остается…»

Тяжело дыша, Самир в спешке принялся листать записную книжку дальше, но она была пуста, лишь в самом конце обнаружилась пара строк. В уголках его глаз собрались слезы; смахнув их, он долго смотрел на названия городов и даты, пытаясь понять, что все это значит.

Грас 01.01.1920

Канны 03.01.1920

Сен-Тропе 07.01.1920

Были там и еще строки, однако ясности они не прибавляли. Охваченный горем Самир выронил книжку и заплакал.

Много лет назад, задолго до того, как он родился, его тетя, которую он никогда не знал, и его двоюродная сестра, которой у него никогда не было, умерли, а с ними – и тот, прежний дядя, он стал другим. И никто ничего не знал – ни единая