Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

сумки, висевшей на кожаной портупее, в которой обычно носили боеприпасы, бутылек чернил и бамбуковое перо. Давно уже я не видел ничего столь прекрасного! Поднеся бутылек к носу, я с наслаждением вдохнул запах чернил – как будто снова на родине, а до дома рукой подать. Попросив у меня записную книжку, он по памяти начертал в ней поэтическую строку красивым каллиграфическим почерком».

«Субахро-роке шамхоти хей, шабтадапкартамамхоти хей – Как утро переходит в ночь, сквозь слезы я гляжу. А с ночи до утра – дрожу, покой не нахожу»[119], – прочел Самир газель, выведенную прекраснейшим, с украшениями, стилем – до сих пор ему доводилось видеть подобное лишь в исполнении Фирдаус и ее отца.

«Зафар», – прочел Самир внизу. Значит, Икбал потрудился написать даже имя поэта; Самир вспомнил, как Алтаф часто цитировал его газели и китаты. Бахадур-шах Зафар был последним падишахом империи Великих Моголов; после Восстания сипаев 1857 года британцы изгнали его из столь любимого им родного Дели, и остаток своей жизни этот немощный старик вынужден был провести в изгнании в бирманском Рангуне. И хотя в сочиненных им газелях поэт оплакивал Дели, строки его отзывались не только в душах Вивека и Икбала, переживавших тяготы войны, но и в душе Самира, обрекшего себя на добровольное изгнание.

Как же давно и далеко это было! Неужто уже тогда Вивек водил дружбу с одним из членов семейства Хан? Сделанное открытие так взволновало Самира, что он не в силах был читать записи дальше – тайн в них заключалось больше, чем он в состоянии был переварить.

Ночью, обнимая спящую Леа, в мыслях он был со своей возлюбленной Фирдаус. Вычитанное в дневниках заставило его задуматься, и он размышлял о том, что история их с Фирдаус знакомства, оказывается, старше их самих. Воспоминания о Фирдаус – как он ни старался убедить себя в обратном – становились бальзамом для его сердца, Фирдаус была ему роднее, чем Леа, хотя бы потому, что их отношения длились дольше. Интересно, думает ли она о нем? Он лежал в темноте и, уставясь в потолок, рисовал в воображении ее родинку, темную, как частичка сажи, изнывая от желания увидеть ее еще хотя бы раз. Потом с тяжким вздохом напомнил сам себе, что у него есть жена, и подавил фантазии, которым не суждено было сбыться.

35. Уязвимая смертная плоть

В дневниковых записях Вивека воспоминания о доме по-прежнему перемежались с отчетами о войне; так продолжалось до весны 1915 года. В апреле и мае интернациональные вооруженные силы – британские и французские полки, а также их колониальные войска из Индии, Алжира, Марокко – примут участие в ряде сражений, известных под общим названием Вторая битва при Ипре. Самир к тому времени уже прочно уверился: война – явление, которое подчиняется бездушным законам механики.

И вот он перевернул страницу и, к своему немалому удивлению, обнаружил лоскут ткани защитного цвета. Лоскут вполне мог быть частью военной формы или тюрбана; судя по неровным краям, его оторвали безжалостно, словно ребенка от родителя. Самир аккуратно, стараясь не повредить, подцепил его и поднес к носу. После стольких лет от лоскута уже ничем таким не пахло, окопный дух из него давно выветрился, остался только странный, отдающий лекарством, запах палой листвы.

На франко-бельгийской границе образовалась брешь, и, чтобы залатать ее, туда перебросили Лахорскую дивизию; она контратаковала противника в самый разгар дня. Происходило все в сельской местности; солдаты союзных войск перепрыгивали через бруствер окопа и по полю шли на немцев; многих тут же ранило или убивало. Заработала артиллерия, и от чудовищной силы разрывов людей и орудия подбрасывало на метр, а то и больше. Казалось, само небо грохотало. Индийскую траншею уже все покинули, не осталось никого. Никого, за исключением Вивека.

«Все ринулись из траншеи в поле, а я остался. Я было взобрался по лестнице, но так и не перекинул ногу через бруствер: меня как будто парализовало, я не мог двинуться. Вдруг неподалеку грохнуло, и взрывной волной на меня отбросило тело; я свалился обратно в траншею. Почерневшее, измазанное грязью лицо: солдат был мертв, но его глаза оставались открытыми, кровь еще хлестала из ран. Вокруг все взрывалось, тела взлетали в воздух на несколько метров, пустые гильзы моментально насыпались в кучи, как зерно на току, густой запах крови перекрывал все остальные запахи. К горлу подступило, я перегнулся через бруствер, и меня стошнило; не в силах покинуть траншею, я заполз в блиндаж. В этом я видел единственное для себя спасение».

Одной рукой Самир держал раскрытую записную книжку, в другой сжимал защитный лоскут.

Вивек затаился в укрытии, а тела убитых тем временем скапливались, наваливаясь в кучи. Он дышал затхлым воздухом, вдыхая собственный страх, у него на глазах боевые товарищи, те самые, кого он успел хорошо узнать, один за другим погибали. Мягкие, податливые тела, их ничего не стоит продырявить. Тела, разорванные в клочья, превращенные в месиво. Уязвимая смертная плоть. Слыша вопли, от которых в жилах стыла кровь, Вивек сильнее вжимался в укрытие.

Читая эти глубоко личные признания, Самир испытывал противоречивые чувства: ему было стыдно за Вивека, но в то же время он сочувствовал ему.

На мгновение выглянув из укрытия, Вивек увидел, как британские офицеры вдруг замерли в ужасе и тут же позакрывали рты, уткнувшись в толстое сукно рукавов.

«В воздухе повисла желтовато-зеленая завеса. Я не сразу понял, что это. Недавно ходили какие-то разговоры о том, что джарманы применили против франсиси отравляющий газ, дхуан, но мы не придали этому значения, посчитав слухами. Теперь же полуживые пехотинцы ползли и ползли на четвереньках обратно в траншеи, хватая воздух ртом. Никогда не забуду, как они заходились сухим, лающим кашлем – будто кто наждачкой работал».

Самир, вчитываясь, склонился над самой книжкой: все труднее и труднее было разобрать почерк Вивека, значки огласовки плясали вокруг вязи слов. Чтение захватило его, он будто бы снова оказался в детстве, будто бы снова устад-сахиб рассказывал предание о войне. Приходилось самому себе напоминать, что никакой это не вымысел, а самая что ни на есть суровая действительность, свидетелем которой был Вивек.

«Я плотно, до боли сжал губы, зажмурился и стал молиться, чтобы этот кошмар кончился. Я молился и молился, я думал о Мохане, маме и отце, обо всем хорошем, что есть в мире, о Лахоре, о тонком запахе сандала… Но когда открыл глаза,