Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

за многие годы рану на сердце снова разбередили. Действуя вопреки всякому здравому смыслу, она достала из отделения в своем кошельке помятую фотографию. И нежно погладила выцветший снимок того, в кого влюбилась с первого взгляда: аккуратно зачесанные каштановые волосы – девчонкой она любила растрепать их; губы – там, в порту, она целовала их; глаза – она долго-долго смотрела в них, перед его уходом на фронт. Все эти воспоминания о войне воскресили ее мертвецов.

Прошли две недели с тех пор, как они начали вместе читать дневниковые записи, это стало для них уже привычным занятием. Но однажды вечером Самир почувствовал: что-то у них неладно, между ними будто кошка пробежала. Тягостные воспоминания Вивека не оставили в их жизни места ни отдыху, ни романтике, только трагедии, которую они переживали, читая глубоко личные записи уже умершего человека. Однако Самир был настроен решительно: раз появилась надежда узнать о прошлом дяди, он прочтет все до конца.

Вивек писал о том, что внезапно усилившиеся бои заставили многих всеми правдами и неправдами искать способ вернуться домой. Разразилась целая эпидемия членовредительства. Но ничто так не потрясло Самира, как письмо сипая Мухаммада Дина, адресованное брату в Объединенных провинциях: он просил выслать одно редкое растение.

«7 ноября 1914

Если дымом от растения бхелва[116] окурить какую-нибудь часть тела, она воспалится. Еще растение можно растолочь и нанести кашицу на кожу, а можно истереть в мелкий порошок и посыпать в области паха. Если все сделать правильно, эффект продлится три дня, а уж за это время сипая увезут в госпиталь. Мухаммад Дин клятвенно заверил меня, что врачи ничего не заподозрят. И принялся просвещать насчет других способов симуляции: можно, мол, добиться воспаления в глазу – с помощью измельченных семян клещевины или ушной серы, поместив ее кончиком тупой иглы в глаз. Еще неплохо вызвать лихорадку или поранить ногу ножом, заложив в рану кусочек меди… Слушая его и ужасаясь, я поскорее запечатал письмо и сунул ему дрожащей рукой, хотя думается мне, цензоры-сахибы такое едва ли пропустят».

Самир с содроганием – в свое время то же самое наверняка испытал и его дядя – повернулся к Леа.

– Да это просто… бесчеловечно! Война вынуждает к такому, о чем раньше и помыслить было невозможно!

«Не желая описывать бои, которые похожи в своем однообразии и вызывают один только ужас, я пишу лишь по необходимости. Спасают меня в этой жуткой действительности воспоминания о доме. Там светит солнце, а по вечернему небу плывут облака. Я смотрю на дождь, иду босиком по песку, вдыхаю свежий утренний воздух. Я вижу реку Рави, засеянные пшеницей поля, змеев в небе, летящих голубей… Каждую ночь передо мной разворачиваются картины из прежней жизни в Лахоре».

Самир проснулся посреди ночи, охваченный тревогой, – ему не давали покоя чужие сны, его преследовали образы земли, куда он едва ли вернется. Тоска по Лахору давно уже грызла его изнутри; засунув руку под подушку, он нащупал там дневник Вивека и сжимал его в руке, пока не заснул.

А рядом с ним Леа лежала без сна до самого рассвета, когда тьма ночи постепенно сменилась утренним светом: всякий раз, стоило ей закрыть глаза, она видела Мишеля. Она вспоминала тот день, когда он ушел на войну: его волосы в ореоле солнечного света, его так много обещающий поцелуй… И другой день, когда в госпитальную палатку внесли тело без признаков жизни. Леа не могла ни двинуться, ни закричать, только с ужасом слушала, как врачи подтвердили смерть: ее суженый скончался задолго до того, как его доставили. Его лицо выражало спокойствие, хотя и было покрыто грязью; тело все изрешечено пулями: ранило обе ноги, шрапнелью посекло руку. Но именно бледно-голубые глаза Мишеля, пустые и безжизненные, неотступно преследовали ее, не давали забыться сном.

Наутро она решила: все, довольно с нее этих военных мемуаров! И как раз в то самое время, когда она ломала голову над тем, как сохранить остатки разума, а вместе с ним и брака, ей совершенно случайно предложили место в реанимационном отделении. На новой работе было больше обязанностей, приходилось задерживаться допоздна, и она с готовностью на нее согласилась.

Самир долгое время не мог свыкнуться с тем, что остался с записями Вивека один на один. Часто, вычитав что-нибудь в дневнике, он начинал оглядываться в поисках жены, чтобы поделиться с ней, но тут же вспоминал: теперь ему предстоит совершить этот путь в одиночку. Вышло так, что записная книжка стала его постоянным спутником: он читал за столом, по пути на работу, когда укладывал дочь или ждал возвращения жены.

Он прочел, как дядя пытался выучить язык франсиси: слова – bonjour, merci, oui, non, soldat[117] – были выписаны в столбик, а напротив разборчиво, на урду даны их перевод и произношение. Он прочел, что полк Вивека выступил маршем к Эсару; там до их лагеря дошли слухи о двоих сипаях из 15-й сикхской роты – их приговорили к тридцати ударам кнутом прилюдно за то, что они заснули на посту. Он прочел, как Вивеку с группой солдат приказали обследовать разбомбленный госпиталь в городке Фестюбер, рядом с линией фронта. И вдруг, перевернув страницу, увидел засушенную веточку. Так Самир обнаружил первую дневниковую запись о запахе – первый проблеск интереса к миру ароматов, пробудившегося у дяди во время войны.

«Мы шли сумрачным лесом, продираясь через густые заросли; поразительно, что каким-то былинкам удалось выстоять среди этого смертного боя, затеянного человеком. Я отломил ветку с какого-то высокого дерева – оказалось, она вся покрыта плоскими, напоминающими иголки листьями. Сняв рукавицы, я растер листья и понюхал. В нос как будто ударило мощным зарядом жизни, а ведь само пространство вокруг казалось безжизненным. Я словно ненароком приподнял завесу и посреди зимы заглянул в другой мир. Может, я и обманывался, однако иголки пахли самым что ни на есть лимоном. Мне тут же вспомнился наш Кхушбу Лал: в детстве я бывал у него и, рассказывая мне про тот или иной аромат из своей богатейшей коллекции, он тем самым брал меня с собой в путешествие по всему миру. И вот я здесь, на пороге этого самого мира, а в мыслях одно – скорее бы обратно, домой».

Самир взял сухое растение и повертел его, рассматривая со всех сторон. Потом не удержался, понюхал. Пихтовая нота, средняя. Тяжко вздохнув, он положил растение и записную