Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

женой, не преподнес их в качестве дара дочери. Коричневая дупатта больше не удостаивалась его внимания: он не прикасался к ней, не вдыхал ее запах, хотя фотокарточка Фирдаус все еще лежала в отделении портмоне.

Как раз в эти годы Париж стал свидетелем небывалого притока иммигрантов, и Самира нет-нет да и принимали то за иранца, то за алжирца или даже марокканца. Однако это его мало волновало. Ему было все равно, откуда он, да хоть ниоткуда, главное – чтобы не беспокоило прошлое, надежно вычеркнутое из памяти, ради чего он, собственно, и окунулся в эту волну всеобщего переселения народов. Он сам никогда не заговаривал о своей семье, потому что еще не нашел способ примириться с их гибелью. Но он надеялся, что, если не упоминать о них, воспоминания станут мало-помалу меркнуть и в конце концов сойдут на нет.

По выходным они с женой иногда выбирались на прогулку, толкая перед собой коляску с Софи. Они шли по улицам до садика, где располагались на солнечной лужайке на пикник и съедали принесенный с собой обед. Самир наблюдал за своей дочуркой, как она щебечет по-французски, называя его «папа», а вовсе не «баба», что ему было бы привычнее. Она унаследовала от него темную, оливкового цвета кожу, но на этом их внешнее сходство и заканчивалось. Носы у них были разные: у нее – маленький и коротенький и уж точно вовсе не такой проницательный. Дочь отличалась живым взглядом карих глаз и каштановыми волосами, напоминая этим мать, и во всех смыслах выглядела как самая что ни на есть французская девочка. Она была бесконечно далека от всего, что связано с Индостаном, но то была не ее вина. Самир и сам не хотел обременять Софи рассказами о местах, которые ей чужды и где она вряд ли когда побывает. Может, и несправедливо было принимать такое решение за дочь, но прошлое было слишком сложным и запутанным, и не годилось ребенку плутать в его лабиринтах.

И вот дочери исполнилось уже три. Как-то вскоре после этого Самир шел мимо недавно открывшегося возле больницы иранского кафе и вдруг уловил знакомый запах. За последние десять лет многие запахи напоминали ему Лахор, но ни один не вызывал образ родного города столь явственно. Не совладав с собой, он пошел на запах – оказалось, пахло растение в горшке, стоявшее на подоконнике кафе. У него был волосистый стебель, невероятно ароматные зеленые, чуть зазубренные с краев листья и собранные в метелки крошечные бордовые цветочки. Сердце Самира забилось, на глаза навернулись слезы, он тут же перенесся из Парижа, города своей молодости, в Лахор, город детства, в самое сердце особняка «Видж Бхаван», к зарослям тулси. К тому самому растению, которое его бабушка так почитала, что посеяла во внутреннем дворике особняка, а мать любовно взращивала до самой своей гибели. Владелец кафе называл растение «райхан»; в тот день, когда Самир уже уходил домой, в животе у него плескался чай из листьев тулси, а в кармане лежала горсть семян.

Леа тогда дежурила допоздна, и Самир, придя домой, успел помыть семена и высушить. Он разложил их на краю стола; даже на расстоянии они источали аромат свежести, пахли лекарственной травой. Дома, в «Видж Бхаване», семена тулси совсем не были в диковинку, наоборот, пользовались популярностью: их заваривали в чае, жевали сырыми для лучшего пищеварения, замачивали в молоке до желеобразного состояния, делали из них настойку, высушивали, измельчали в порошок, толкли, добавляя в пасту… А здесь, в Париже, они казались такими же чужими, как и язык, на котором он больше не говорил.

Борясь с нахлынувшими воспоминаниями, Самир закрыл глаза и погрузился в запах, завернулся в него, как в кокон. Смех матери звучал так отчетливо, что казалось – протяни руку, и вот она. Где-то на заднем плане звонил в храмовый колокольчик Сом Натх. Самир представил, как отец срывает стебли тулси и несет в молельную комнату. Рядом Вивек поджигает ароматические палочки, наблюдая, как струйка едва заметного дымка поднимается в замысловатом танце. И он, Самир, еще совсем маленький, ничего не знающий о мире за пределами внутреннего дворика, бегает вокруг священного тулси. И все семейство Видж заключено в золотистый солнечный круг. Стоя рядом со столом, он наклонился поближе к семенам и вдохнул. «И снова, и снова, и снова». Хотя он совсем не был готов к этому, аромат прошлого вернулся.

Поздно вечером с работы пришла Леа, и Самир с гордостью продемонстрировал ей горсточку душистых семян. Их ужин – впервые с тех пор, как Самир предложил ей руку и сердце, – был щедро приправлен рассказами о «Видж Бхаване». И Леа увидела мужа таким, каким и не надеялась увидеть: непосредственным как ребенок, истинным лахорцем, тоскующим по прошлому.

Леа догадалась, почему он дал клятву никогда больше не ступать на родную землю. Больно было думать о том, как много он потерял, но еще больнее было видеть, как он казнит себя, как чувство вины стало неотъемлемым спутником чувства утраты. В душе ее мужа оставались уголки, куда доступ был заказан даже ему самому. Он вознамерился во что бы то ни стало забыть все, из года в год прилагая к тому невероятные усилия, особенно теперь, когда родилась Софи. И это тревожило Леа. Она видела, как он превращается в человека без прошлого, начавшего отсчет с того самого момента, как ступил ногой на землю Франции; бывали дни, когда ей казалось, что он стер даже собственную тень, страшась, что она поглотит его.

И после всего этого ее недоумение было понятно – как это муж вдруг сдался на милость какой-то там веточки тулси, этого священного базилика.

31. Открытие

Прошло уже порядочно времени с тех пор, как Самир нашел тулси. Однажды за завтраком он кормил с ложечки Софи, и Леа услышала, как отец рассказывает дочери всякие истории из своего детства: мол, когда он был мальчиком, то ухитрялся срезать целое море веревок у змеев своих противников, запущенных в небо на праздник Басант. Заслушавшись, Леа даже вышла из кухни. Вскоре она вернулась и как ни в чем не бывало продолжала готовить завтрак, невольно улыбаясь.

Самир продолжал время от времени делиться с ней своими историями, не торопясь выкладывать все сразу, а так, между делом, как будто даже и нехотя. Леа слушала внимательно, подмечая, в какой момент муж останавливался, какие эпизоды его радовали, какие воспоминания отзывались невыносимой болью. В их разговорах стали мелькать