Декабристы: История, судьба, биография - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Воспитывался в Военно-сиротском отделении Тобольского народного училища, затем в Дворянском полку при 2-м Кадетском корпусе в Петербурге. В 1812 году выпущен прапорщиком в 13-ю артиллерийскую бригаду. Участвовал в кампании 1812 года и походах 1813–1815 годов; в 1813 году за отличие произведён в подпоручики. В 1814 году при Монмирале ранен (от полученных ран много болел впоследствии) и попал в плен, но вскоре освобождён. Награждён орденом Владимира 4-й степени с бантом. В 1816 году за ранами уволен от строевой службы и определён инженером 3-го класса по Корпусу инженеров путей сообщения с назначением в Сибирский округ, служил в Тобольске и Томске. В 1819-м прикомандирован к генерал-губернатору Сибири М. М. Сперанскому и произведён в капитаны (о производстве в штабс-капитаны в формулярном списке записи нет), в 1821-м в майоры; в том же году переведён в Особый сибирский комитет в Петербург, правителем дел. В 1823 году назначен для особых поручений по части военных поселений; в 1824-м – членом Совета главного над военными поселениями начальника (Аракчеева) с производством в подполковники.

Масон ложи «Избранного Михаила» (знаком с Николаем Бестужевым).

Был членом Северного общества. В дни, предшествовавшие восстанию, был у Рылева.

14 декабря 1825 года на Сенатской площади не был, принёс присягу на верность новому императору.

Арестован 28 декабря.

Осуждён по III разряду, приговорён в каторжные работы на 20 лет; срок сокращён до 15 лет. Отправлен в Свартгольмскую крепость. В июне 1827-го по особому высочайшему повелению перемещён в Петропавловскую крепость.

Приметы: рост два аршина восемь вершков[107], лицом смугл, с рябиною и долголиц, волосы на голове и бровях темно-русые, глаза чёрные, близорук, нос посредственный, острый.

Вместо каторги оставался заключённым в Петропавловской крепости. В 1846 году по высочайшему повелению отправлен на жительство в Томск с учреждением за ним строгого надзора. После амнистии 1856 года Батенькову были возвращены права потомственного дворянства, поселился в селе Петрищеве Белёвского уезда Тульской губернии, в имении Авдотьи Петровны Елагиной[108].

В 1857 году переехал в Калугу, где и умер 29 октября 1863 года.

Батеньков – единственный из осуждённых декабристов, кому явлена была императорская милость: освобождение от каторжных работ. Правда, милость очень странная: вместо 15 лет каторги – 20 лет одиночного заключения в «секретном доме» Алексеевского равелина Петропавловской крепости.

Среди «северных» декабристов он белая ворона: мало того что сибирский уроженец и не говорит по-французски, так ещё и дворянское происхождение его сомнительно. Сын безвестного обер-офицера и тобольской мещанки, без связей – и при этом свой человек в домах Аракчеева и Сперанского, знакомец Трубецкого, накоротке с Рылеевым. Математический ум, инженерные знания, склонность к бумажной работе, усидчивость (в контексте его дальнейшей судьбы это слово звучит злой иронией), толика канцелярского цинизма и искорки поэтического пламени в душе – его качества. Он успешно делает карьеру вблизи сильных мира сего, причём каждый следующий его покровитель могущественнее предыдущего: глава путейских инженеров Бетанкур, сибирский владыка Пестель, придворный реформатор Сперанский, доверенный друг царя Аракчеев. От последнего Батеньков уходит в ноябре 1825 года, ему уготована должность почти что царская: правитель русских колоний в Америке.

Декабрьский вихрь подхватил его и вместо привольной Аляски забросил в камеру «секретного дома».

Двадцать лет одиночного заключения. Почему? Ответа нет.

И первыми, кто задался сим вопросом, были жандармские чины, ответственные за содержание государственных преступников и надзор за ними.

Из записки, подготовленной в канцелярии III Отделения, 1845 год:

«Причины, по которым Батеньков не был отправлен в Сибирь и заключён в крепость, III Отделению неизвестны».

Из резолюции Николая I на всеподданнейшем докладе главноуправляющего III Отделением графа Алексея Орлова от 22 января 1846 года:

«…Он содержится только оттого, что был доказан в лишении рассудка…»

Изумительная резолюция! Всех лишённых рассудка следует держать по 20 лет в секретных тюрьмах?

Что происходило с Батеньковым в течение этого времени? Никто не знает. Любопытно, что он сам об этом как будто не знает и после освобождения таит свой опыт: в письмах и мемуарных фрагментах лишь общие слова, практически нет подробностей. Только две вехи тюремного двадцатилетия отмечены в том же всеподданнейшем докладе:

«В 1828 г. Батеньков намерен был голодом и бессонницею лишить себя жизни и показывал признаки сумасшествия, а в 1835 два раза представлял через коменданта запечатанные пакеты на высочайшее имя, в коих оказались записки его бессвязного и запутанного содержания, обнаруживающие в нём явное помешательство ума».

Абсурдность ситуации породила легенды. Кто-то из современников утверждал, что Батенькова попросту забыли в темнице. Другие искали объяснения в дерзких письмах, которые он писал из крепости царю. Третьи винили Сперанского: якобы Батеньков знал некие секреты своего бывшего начальника и тот постарался обезвредить его, упрятав в одиночную камеру. Четвёртые предполагали, что его нельзя было отправлять в Сибирь по причине имеющихся у него в тех краях связей и влияния.

Вышеуказанные версии никуда не годятся. На протяжении 29 лет, двух месяцев и четырёх дней, до самой смерти, Николай I внимательнейшим образом отслеживал линии судеб участников восстания, про каждого помнил, о каждом принимал хорошо обдуманные решения. Тем более невозможно представить, чтобы в самой главной тюрьме России, в Петропавловской крепости (дымки́ над печными трубами её Секретного дома хорошо видны из окна императорского кабинета), содержался кто-то, о ком забыли. Для Сперанского прятать своего бывшего протеже туда было бы всё равно что в ящик письменного стола Николая. Что касается сибирских связей, то неужели они имелись у Батенькова в каждом ссыльнокаторжном закоулке на расстоянии семи тысяч вёрст от Тобольска до Верхнеколымска? Вот дерзкие письма, конечно, более весомый аргумент… Но где они? Написанное Батеньковым во время следствия – объяснения, признания, аналитические записки и проекты – всё корректно, даже верноподданно, хотя и содержит крамольные мысли. И кстати, сам государь санкционировал эти писания, ибо дважды указывал коменданту Сукину: «Батенкова содержать строжайше, дав писать что хочет», «…Объявить Батенькову, что ему не воспрещается писать всё, что ему угодно». Написанное же им на десятом году изоляции, в 1835 году, действительно производит впечатление бессвязного бреда сумасшедшего.

Может быть, он и в самом деле страдал приступами умопомешательства? Он ведь и сам в посланиях государю из тюрьмы и в письмах другу Елагину, написанных до ареста, называет какие-то свои состояния сумасшествием. Может быть, Николай I распознал в нём сию болезнь? Тогда понятны государевы указания Сукину: «…так как он больной и раненый, то облегчить его положение по возможности» и финал резолюции по докладу Орлова 1846 года: «…надо его переосвидетельствовать и тогда представить, как далее с ним поступить можно».

А может быть, особенная судьба Батенькова всё-таки связана с той должностью, к которой он готовился в