Декабристы: История, судьба, биография - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Читинском остроге и Петровском заводе. С 1836 года жил на поселении в Идинском остроге (село Каменка) Иркутской губернии; в 1837 году переведён в Курган. В 1841-м разрешено поступить канцелярским служителем в Тобольское губернское правление. В 1849-м за отличие произведён в коллежские регистраторы, затем по выслуге – в губернские секретари.

В 1842 году женился на приёмной дочери курганского земского исправника Татьяне Александровне Дурановой (по отцу Неугодниковой)[110]. Из их детей до взрослых лет дожили Магдалина, Иван, Екатерина, Варвара.

После амнистии 1856 года жил в Калуге, с 1863 года – в Москве. От своего брата, тайного советника, получил часть отцовского наследства: имения в Калужской губернии (более 700 душ крепостных). При начале крестьянской реформы в 1859 году был избран в состав Калужского губернского комитета по устройству быта помещичьих крестьян. Впоследствии служил в Калужском по крестьянским делам присутствии, в губернском статистическом комитете, преподавал французскую словесность в калужской женской гимназии. В 1875 году овдовел.

Опубликовал несколько мемуарно-публицистических статей, в которых резко полемизировал с Дмитрием Завалишиным (из всех декабристов-мемуаристов они оставались в живых последними).

Умер 15 февраля 1889 года в Москве.

Ещё в отрочестве, бродя по залам Русского музея, мы замирали перед портретом смольнянки Глафиры Алымовой кисти Дмитрия Левицкого. Румяная насмешница, перебирая перстами по струнам арфы, парит в кружевах и шелках, в каскадах света.

Это – юная бабушка декабриста Свистунова.

Не диво, что в сию осьмнадцатилетнюю барышню влюбился семидесятилетний вельможа Иван Иванович Бецкой, попечитель всех благородных девиц России, и даже не прочь был на ней жениться. Но она, пожив годик у него во дворце, предпочла всё-таки выйти замуж за другого вельможу – сорокалетнего Алексея Ржевского, поэта и масона. Потом, овдовев, она изберёт себе в мужья француза-учителя моложе её на 20 лет. Внук-заговорщик навестит её в Москве за день до своего ареста.

Дочь Глафиры и Алексея Ржевских Мария тоже не искала простых путей в жизни: её брак с камергером Николаем Свистуновым вызвал немилость императора Павла I, а наступившее через 15 лет вдовство привело её в лоно римско-католической церкви. Поэтому старшего сына своего отдала она в обучение иезуитам.

В характере Петра Свистунова неукротимый бабушкин темперамент стянут корсетом иезуитского воспитания и одет в сюртук масонской таинственности.

Наверное, потому он и вступил в тайное общество – не по политическим мотивам, а по велению натуры.

И на фотографии, сделанной вскоре после возвращения из ссылки, он – в чёрной тройке, при галстуке, с усами и бакенбардами – сгусток нерастраченной энергии, пластичен и бодр в свои 54 года.

Из воспоминаний Марии Владимировны Брызгаловой, внучки Ивана Анненкова, о встрече со Свистуновым в 1885 году:

«…Послышались лёгкие, быстрые шаги, и мы увидели перед собой маленького сухого старика с белой бородой, одетого в чёрный костюм… Меня поразила элегантность: и изящество его манер, и изысканная вежливость».

Скрытая энергия ищет выхода, но, когда находит, разрушает и всё вокруг, и свою оболочку. Конфликт внутреннего пламени и внешнего холода определил противоречивое поведение Свистунова-заговорщика. Более года он деятелен: вовлекает в конспирацию офицеров-однополчан одного за другим, готовит их к решительному бою. Он радикален: единомышленник Пестеля, республиканец, ярый сторонник цареубийства… И вдруг словно теряет интерес к заговору. Вероятно, причиной тому – неприятие северянами Пестеля, окончательно выявившееся к осени 1825 года, и всё же поворот Свистунова слишком резок. Созданная им боевая кавалергардская дружина замирает на всём скаку, причём именно тогда, когда её выступление могло бы стать решающим. В сумятице междуцарствия его как бы нет, а в день восстания нет и в прямом смысле: он намеренно уезжает накануне в Москву, и единственное, в чём соглашается содействовать товарищам по заговору, – вместе с Ипполитом Муравьёвым-Апостолом доставить письмо Трубецкого московскому союзнику Михаилу Орлову.

В Москве его настигает известие о петербургских событиях. Он сжигает письмо Орлову, прощается с Ипполитом, спешащим навстречу судьбе, а сам преспокойно делает визиты (к дяде Ржевскому, бабушке Глафире, госпоже Полине Гёбль с весточкой от Анненкова) и дожидается ареста.

Результат разрушителен: он сам и все, кто был с ним, – в казематах, юный Ипполит – мёртвый на заснеженном поле близ Устимовки: застрелился, не желая сдаваться.

Нет, Свистунов не мямля и не трус. Его взор ясен и рука тверда; его показания на следствии практически не меняются от первого допроса к последнему и подтверждаются показаниями других. Он не запирается, не откровенничает, не маневрирует, не выбирает тактику, не исписывает листы признаний, а всё излагает кратко, ёмко, как есть. Будто бы он спокоен и ему всё равно. Вдруг попытка самоубийства, глотание стекла…

Из рапорта коменданта Сукина от 17 июня 1826 года:

«…Подпоручик Фролов для освежения воздухом арестанта Кавалергардского полка корнета Свистунова вёл по берму[111] вдоль стены от бастиона императрицы Екатерины 1-й к Трубецкого[112]. Свистунов, подходя к тому бастиону, побежал в реку; но как в сем месте на довольное расстояние от берега весьма мелко, то Фролов с фейерверкером Федотовым удобно могли его поймать и отвели в каземат».

Не удалось. И снова ледяное спокойствие. Выслушивает приговор, едет в Сибирь, живёт девять лет в каторжных тюрьмах.

Только через полвека выяснится, каково ему было там, в тюрьме, под непрестанный говор и бряцание цепей.

Из статьи Александра Фролова, написанной при участии Свистунова, «Воспоминания по поводу статей Д. И. Завалишина» (1881 год):

«Первое время пребывания в Читинском остроге помещение наше поистине было ужасно: в небольшой сравнительно комнате с нарами помещалось 16 человек, так что, когда ложились спать, то на каждого не приходилось и аршина. Нельзя было перевернуться с одного бока на другой, не разбудив товарища».

После каторги жизненный путь Свистунова бесхитростен, прям и долог. И не омрачён материальными проблемами. Его семейство не только богатое, но и дружное: сначала мать, а после её смерти брат и сёстры помогают ему насколько возможно, так что уже в 1838 году в Кургане он обзаводится собственным домом за три с лишним тысячи рублей (вспомним: именно этой суммы недоставало Краснокутскому для целебной поездки на кавказские воды). Прочно обустроившись, вступает в брак, весьма удачный и, главное, бесконфликтный, о чём мы можем судить по отсутствию пересудов вокруг женитьбы.

Пожалуй, последняя вспышка сокрытого в этом человеке пламени – полемика, а лучше сказать, смертельная публицистическая дуэль с бывшим соузником по каторжной темнице Дмитрием Завалишиным. Вдаваться в её подробности мы не будем, но не упомянуть не можем по той причине, что отсюда тянется шлейф обвинений Свистунова в разврате и прочих смертных грехах. Это не что иное, как месть одержимого манией величия Завалишина тому, кто гением его не признал. Доверять россказням