Декабристы: История, судьба, биография - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

ноябре–декабре? Носитель власти в тех краях, где до Бога значительно ближе, чем до царя, и где нет иного закона, кроме воли уполномоченного Российско-американской компании… И сама эта компания, акционерами которой были Александр I и члены его семьи, – какова её роль в декабристском заговоре? Случайно ли то обстоятельство, что планы заговорщиков обсуждались в здании её правления на Мойке? И что моряки – Завалишин, Торсон, тот же Штейнгель – совершали плавания в интересах этой компании? Наконец, вспомним рылеевский план депортации неудобных представителей царствующего дома на надёжном судне с надёжной командой куда-то туда, на Аляску…

Из материалов следствия (заключение по делу Назимова):

«Рылеев… сказывал… что Общество предполагало возмутить Калифорнию и присоединить её к северо-американским российским владениям и что один из членов, коего имени он не сказал, отправлялся туда для исполнения сего».

Может быть, Батеньков – никакой не подполковник, а президент Русской Калифорнии? Вполне безумная идея. Но интересная.

И ещё одна загадочная деталь в деле Батенькова. В «пакетах» 1835 года он предстаёт абсолютным безумцем; десять лет спустя царь считает, что он «доказан в лишении рассудка»… И вот он выходит на свободу. Живёт в Томске, потом в тульской деревне, потом в Калуге – ещё 17 лет. Общается с людьми. Много пишет: письма, воспоминания, стихи. И ни малейшего следа безумия. Здравый рассудок, твёрдая память. Крепкое здоровье. Будто и не провёл 20 лет в каменном мешке.

Как такое может быть?

Мы теряемся в догадках.

А где, собственно, доказательства того, что он все эти годы был в равелине? Может быть, он в сумерках прогуливался под ручку с государем императором по аллеям петергофской Александрии и излагал ему свои взгляды на обустройство России и развитие Сибири?

Из письма Батенькова неизвестному адресату, после освобождения:

«Мне объявили свободу и состоявшееся именное повеление, которого альфа и омега заключаются в слове „он опасен“.

Две недели пробыл я в этом положении. Каждый день пил чай у коменданта и раз был в соборе у обедни. Ни с кем не мог видеться, потому что уже вовсе ничего не знал, как дикий. Даже едва умел ходить, а видеть и говорить вовсе отвык. Любопытные приходили смотреть на меня. б…с

Чудны дела Провидения, и я уверен, что сделал всё, что мог, из своей жизни. К довершению разве женюсь ещё…»

Часть IV

Обречённый эскадрон

Не участвовали, но виновны

О существовании заговорщицких обществ Николай Павлович узнал за два дня до восстания. Способность оных действовать и серьёзность намерений были явлены 14 декабря. Находясь в самой гуще событий, слыша выстрелы, видя яростные лица пробегавших мимо гренадеров, он не мог не вспоминать о своих убиенных отце и деде. Вечером того же дня в Зимнем начались допросы. Выяснилось, что в кругу заговорщиков обсуждались планы истребления всего царствующего семейства. Он вёл допросы всю ночь и весь следующий день в своей великокняжеской приёмной, уже предназначенной к переделке в учебную комнату для семилетнего наследника. Озирая эти стены, царь вздрагивал. Его преследовало неотвязное видение: щербины от пуль, битое стекло, осыпавшаяся штукатурка, жена и дети в кровавых лужах на полу…

С каждым новым допросом расширялась география заговора, открывались всё более опасные планы, звучали новые имена – и какие! Казалось, тайной сетью опутана вся гвардия, вся армия, вся империя. На вторые-третьи сутки адовой работы царь отчётливо понял: как хирург, спасая раненого в полевом лазарете, он должен отсечь повреждённую часть тела вместе со здоровой плотью, иначе не угашенный «антонов огонь» погубит всё, как погубил несчастного Милорадовича.

Надо искать не только тех, кто действительно был при мятежном каре или мог там оказаться, но и тех, кто не мог, не хотел, кто хотел, да раздумал, кто колебался, боялся… Словом, всех тех, кто имел умысел.

Из Петербурга помчались фельдъегери с приказами об аресте: в Москву, Киев, Псков, Могилёв, Тульчин – во все стороны…

«Курьеры, курьеры, курьеры… Тридцать пять тысяч одних курьеров!»

Эхо петербургских залпов

На курьерских скакать от Петербурга до Москвы двое суток. Первые приказы об арестах московской братии были подписаны в ночь с 18 на 19 декабря и поспели к месту назначения поздним вечером 20-го. В них значились фамилии непосредственных участников заговорщицких ячеек в полках гвардии, лишь по случайности оказавшихся в решительный момент вдали от Петербурга. Но круг обречённых стремительно расширялся. Вскоре и те, кто намеренно пытался избежать участия в выступлении, и те, кто давным-давно покинул тайные общества, оказались захвачены карательным водоворотом. И не только на улицах Москвы и губернских городов, но и на просёлочных дорогах, ведущих в затерянные средь лесов и полей помещичьи усадьбы, зазвенели фельдъегерские колокольцы.

Дело № 50

Пётр Николаевич Свистунов

Православный. Однако, по некоторым данным, до выхода на поселение испытывал глубокие сомнения в вере.

Родился 12 августа (ранее считалось 27 июля) 1803 года в Петербурге.

Отец – действительный камергер Николай Петрович Свистунов, масон, умер в 1815 году. Мать – Мария Алексеевна, урождённая Ржевская, перешла из православия в католичество. Брат Алексей, в 1826 году юнкер лейб-гвардии Конного полка, впоследствии тайный советник, директор департамента Министерства иностранных дел. Сёстры: Александра, Глафира, Варвара. В 1825 году за семьей числится до 5000 душ крепостных в разных губерниях, а также каменный дом в Петербурге, на Большой Морской улице.

Воспитывался в иезуитском пансионе, в пансионе барона Шабо, затем в Пажеском корпусе, в 1823 году выпущен корнетом в лейб-гвардии Кавалергардский полк.

В том же году или в начале следующего принят в Южное общество корнетом Кавалергардского полка Фёдором Вадковским; в 1824 году по указанию Пестеля вместе с Вадковским возглавил Петербургскую управу общества; участвовал также и в Северном. Вовлёк в общество других офицеров-кавалергардов. Обсуждал планы цареубийства.

Музыкален: великолепный виолончелист.

13 декабря 1825 года выехал из Петербурга в Москву вместе с прапорщиком Ипполитом Муравьёвым-Апостолом (последний направлялся далее в Киев и Васильков, к брату).

Приказ об аресте подписан в Петербурге 19 декабря; в ночь на 21 декабря арестован в Москве, 23-го доставлен в Петербург. Находясь под арестом в Петропавловской крепости, в июне 1826 года намеревался покончить жизнь самоубийством: ел битое стекло, а перед тем совершил попытку утопиться.

Осуждён по II разряду, приговорён к каторжным работам на 20 лет, срок сокращён до 10 лет.

Приметы: рост два аршина шесть вершков[109], лицо белое, продолговатое, глаза серые, нос большой с маленькою горбинкою, волосы на голове и бровях светло-русые, на левой стороне шеи родимое небольшое пятнышко.

Отбывал каторгу в