Распознавания - Уильям Гэддис

единой — эта его книга. Из беседы о превосходной абстрактной композиции обособленных фрагментов Констебля раздался голос Аделин: — как геометрические тела Уччелло… Над ними молча висела «Душа рабочего», отказываясь говорить; хотя сам свинцовый сурик напоминал о мостах, возведенных возбужденными руками, непохожими сексуально на те, что теперь трепетали бокалами ниже, а пятна ржавчины — о натруженной тяжелой мужской спине меж балок, всем отличной от любых извивавшихся здесь. Несмотря на все брызги яркости, полотно казалось очень усталым, висело чуждым и забытым над унылым садом. Там-то Ансельм и остановился со стаканом в руке, другой потирая подбородок наждаком (№ 2).

Стэнли повернулся к Анне и спросил с заботой: — Но что же твоя картина?

— Забрали назад в понедельник.

— Забрали назад? переспросил Отто.

— Я взяла в прошлом месяце напрокат Модильяни, не могла заплатить еще за месяц и его забрали. Жить не могу без этой картины. Вешать негде, но я жить без нее не могу, она красивее моей матери. А им какая разница? Им главное — получить свои жалкие двадцать долларов.

— Но за такие деньги можно купить хорошую репродукцию, начал Отто, — Пикассо…

— Пикассо, он пишет как плюет.

— Ну, конечно… неловко сказал Отто, — и… В смысле, если художник гонится только за эм-м мгновенным эффектом…

— Некоторые из них решили убить искусство, сказал Стэнли тихо, глядя в пол. — А некоторых так будоражат новые форматы и новые формы, продолжил он, подняв взгляд между двух людей, кому говорил, — что они не успевают работать в уже существующих.

— Да, и когда они не изучают свои материалы…

— Или им плевать, просто плевать. Плевать. Они принимают историю как есть и… вытирают об нее ноги.

— А ты сидишь и пытаешься писать музыку, как Габриели.

— Если художник знает свои материалы и уважает их…

— О Боже, да о чем ты? перебила Анна. — Ерунда, которую сейчас покупают в тюбиках, — как узнать, что там наливают?

— Что ж конечно, согласился Отто, подвинув вспотевшую руку на перевязи, — в дешевом тюбике индиго может оказаться больше порошка, чем индиго, или никакой марены в розовой марене, но…

— Так, ну и в чем ты тогда винишь художника, если его подставляет предпринимательская система?

— Ну ты… в смысле…

Сегодня можно купить краски не хуже, чем когда-либо в истории, сказал Стэнли, — но есть особое удовольствие, когда сам толчешь свои, правда же, сейчас, когда все продается готовым, все автоматическое. Когда Генри Джеймс говорит, «успешно трудиться под гробовыми, косными законами…»{128}

— О, к черту Генри Джеймса… начала Анна и закашлялась. Отто снова курил. Повернулся к ее откровенно некрасивому лицу, словно обвиняя, что оно у нее такое нарочно.

— Конечно, когда Вейнингер говорит… начал он, но она отвернулась и направилась к подносу с крекерами.

— Ты художник? спросил Стэнли.

— Я? О нет, я просто, я писатель, драматург, как раз дописал пьесу.

— Я так решил по твоим словам.

— Что я драматург?

— Художник.

— Ну я, нет, на самом деле я бы сам тебя принял за… И, но чем занимается Анна?

— Вообще-то она мало чем занимается, признался Стэнли.

Позади них опустилось лицо, чтобы внести свой вклад: — Анна знает «Шум и ярость» наизусть.

— Шум и ярость? повернулся Отто.

— «Шум и ярость». Роман Фолкнера, ты разве не читал?

— Конечно читал, ответил Отто без секунды промедления.

— Анна знает его наизусть.

— И еще она рисует, сказал обвинительным тоном Стэнли.

— Рисует! Вы видели ее абстракцию по заказу Военно-воздушных сил? не унималось лицо. — Для психологического теста, чтобы отсеивать геев, — если ты гей, то не видишь на картине ничего, если нет, то видишь манду.

— Видишь что?

— А что, ты гей?

— Она писала натюрморты, выручил его Стэнли.

— Так долго писала, что фрукты сгнили.

— Но Сезанн…

— Теперь пишет пейзажи, но ей приходится везде вставлять телефонные столбы, чтобы была перспектива. Линейная перспектива.

— Как она живет, если не работает?

— Она говорит, работа — это смерть.

— На чужие деньги?

— Работа — это смерть. Она слишком сильная, чтобы попрошайничать. Но когда ей что-то правда нужно, это другое дело, мы все помогали, когда ей выбили передние зубы. Ее нынешние сделаны из целлофана. Она моется и стирается в женском туалете в подземке.

— Она очень… у нее есть цельность устремлений, слабо сказал Стэнли.

— Устремлений? переспросил Отто. — К чему.

— Просто… устремлений, сказал Стэнли, провожая взглядом их безымянного собеседника. — Мне пора, добавил он, нервно переминаясь с ноги на ногу, глядя на распустившийся цветок, чьи жеманные лепестки свернулись и пожелтели у белого спороносного плодолистика — Агнес Дей. Она зачитывала лимерик о Тициане, кончавшийся словами: — и была им растленной, чтобы рифмовалось с мареной.

— А кто она вообще такая? спросил Отто, когда их понесло в том направлении.

— Агент, литературный агент, ответил себе под нос Стэнли, и они наконец заполнили просвет в брючных кулисах вокруг нее. На миг воцарилась тишина: Агнес Дей и Отто мерялись загарами. Потом она сказала: — Я собираю членов для «Искусства за труд и демократию». Это партия, но без обязательств.

— С кем — с кем без обязательств? обернулся спросить кто-то из соседнего кружка.

— Это политическая партия, дорогуша, сказала она, и он ретировался.

— У меня нет политических интересов, сказал ей Отто.

— Но ничего не надо делать. Только дать мне два доллара — так ты заплатишь взнос, а у них будет еще один член.

— Но зачем вступать, если ничего не надо делать?

— Они пополняют ряды. От тебя им нужно только имя, дорогуша.

— Прости, боюсь, не могу себе это позволить.

— Два доллара?

— Я не в этом смысле… Но Агнес Дей уже говорила с кем-то еще. Отто ретировался, чтобы вернуть самообладание, подняв бровь в пустоту.

Похоронный венок лежал на полу; и в беспросветном саду вокруг цветы вяли туда и сюда, друг к другу и друг от друга. Заиграла музыка, ненадолго. Подделанный фонографом женский голос пел: «Я продала сердце старьевщику…»{129}, пока не сломалась игла и песня не затерялась в жужжании и секундном помрачении электрического освещения. Цветущий баритон девушки с впавшей от туберкулеза грудью произнес: — Но это же вовсе не хороший роман, единственная проницательная глава — где парень узнает, что он гей.

Один гость с неумеренно назойливой улыбкой, слишком длинным пиджаком и слишком короткими брюками расписывал сюжет своего еще не дописанного романа: — слегка в духе Джуны Барнс, пожалуй. Мужчина узнает, что его девушка — лесбиянка, и тогда сам одевается в девушку и идет на вечеринку, где будет она. Заигрывает с ней, она соглашается,