Распознавания - Уильям Гэддис

Анна фыркнула, снова взяла Стэнли за руку. — Идешь?

Он опустил глаза на того, кто дергал его за штанину. — Что ты за наоборотный католик такой? спросил Ансельм с пола.

— Почему… почему…

— Заткнись, Ансельм, сказала Анна. — Иисусе, иди домой и проспись.

— Иисусе, говоришь ты мне! Да что ты знаешь об Иисусе?

— Проспись.

— А я не могу. Знаешь, почему? Из-за Иисуса. Потому что когда я ложусь и кладу на себя руки, только о нем и могу думать, о тощем теле Христа. Я его чувствую, собственными руками. Тебе интересно?

— Пожалуйста… сказал Стэнли.

— Ни капли, сказала Анна.

— Ну тогда и нечего поучать об Иисусе, сказал Ансельм и пополз прочь. Потом оглянулся. — Знаете, кто так ходил? Знаете, что святая Тереза ползала на четвереньках с корзиной камней на спине? с веревкой-уздечкой? Это ritu quadrupedis[107], если вам это так чертовски смешно, смешно ведь. И знаете, что сказал ей Иисус? «Не будь рая, я бы создал его уже только для тебя»{136}. Не надо поучать меня об Иисусе, сказал он и пополз в другой конец комнаты, quadrupedis. Стэнли застыл как вкопанный; Анна сердито обернулась к нему.

Хершел все еще стоял, прислонившись к шкафу, где недавно себя оставил. Приближение Анны разбудило его с выражением страха и непонимания. — Ты уже наверняка даже имя свое не помнишь, сказала она, голос — безжалостная трезвость.

— Анна…

— Нет. Это я Анна, а ты кто? Он проковылял мимо нее на другой конец комнаты и перебил Эда Фисли, который рассказывал Аделин, что немецкое слово «сдаться», niederlage, буквально переводится как «лечь под».

— Аделин, сказал Хершел. — Детка, втягивая воздух открытым ртом, жидко слышно. — Тебя правда зовут Аделин? У меня когда-то была нянечка. Аделин, западная черная женщина Аделин. Однажды я укусил ее под яблоней. Что ты на это скажешь?

Белая Аделин в ответ на такое старалась держаться подальше. Хершел покачивался перед ней, как с ногами на пружинах. — Тебя правда зовут Аделин? взмолился он уже с такой настойчивостью, что, ответь она, даже дай утвердительный намек молчанием, это бы оправдало все, что последует дальше. Но перед ними открылась дверь, и появились четверо опоздавших, окосевших, с колыхающимися движениями, три небритых парня и немытая девушка, вонючие, как из болота. — Мы тут кайфуем, сказал один. — У вас не будет «чая»?

На пороге появился полицейский, в расстегнутой форме, чтобы громко объявить, что его вызвали из штаба на жалобу по этому адресу… вечеринка… слишком шумно… надо потише… и никто не нальет еще?

Отто взял Эсме под руку и помог ей встать, чуть не задействовав и беспомощную на перевязи руку. Ему хватило остроумия сказать: — Позволь отвезти тебя домой? Теперь ты должна ответить: Конечно, где ты живешь? Эсме подняла на него взгляд с приятной отсутствующей улыбкой. Она не поняла; и софистика, встретив простоту, ушла впустую. — Мы как будто всегда были тут, сказала она.

Перед Отто появился некто с манильским конвертом. — Вот мой рассказ, который ты обещал послать своему другу в журнал, сказал он и пропал.

Хершел стоял и что-то бормотал под нос. Ушло все чувство юмора, все чувство всего. Его глаза, ищущие и ничего не находящие, перестали искать и глядели открыто и пусто. Только когда вновь появилась Анна, отразившись в их остекленевшей поверхности, они затуманились. — Видимо, теперь ты хочешь сделать татуировку? спросила она. Он беспомощно кивнул. — Хершел, не валяй дурака. Возвращайся на психоанализ. Думаешь, татуировка все сразу исправит?

— Анна… детка…

— Что ты вообще собрался татуировать? Имена? Рисунки?

— Оставь меня и покос, прошептал он.

В одном углу продолжалась дискуссия свирепого интеллектуального напора. Кто-то сказал, что все знают, что Теннисон — еврей. Посреди комнаты встретились двое молодых мужчин. — Я думал, ты ушел домой, сказал один. Второй его обнял. Я ждал, когда меня кто-нибудь позови-I Швед сидел на подоконнике, обхватив голову руками. — Эти ужасные, ужасные вульгарные этикетки, по всем чемоданам, всхлипывал он. Но я слышал, как они смеются за дверью, за закрытой дверью, и слышал, как они смеются… Плоская девушка сказала Ты не пожелаешь спокойной ночи нашему хозяину? И ее спутница, фигуристая женщина, ответила: — Боже, нет, с ним я не разговариваю.

Вернулась Агнес Дей, расправила платье и ослабила пояс. Потом голос Стэнли произнес: — Нет, я обещал вернуться домой с Анной, тоном верности семилетнего своей приземистой и вечной матери. Парень в галстуке-бабочке поблагодарил Агнес Дей за вечеринку, и она воскликнула: — Дорогуша это не моя вечеринка, я тоже ухожу. Проводишь меня домой? Уходя, она задержалась с Максом, который улыбался под забытыми шрамами Души Рабочего. — У тебя там кто-то в туалете дорогуша, сказала она, — лежит без сознания в ванной, никогда его не видела. Лучше сходи и проверь, а то там повсюду кровь.

У их ног сидели на корточках припозднившиеся гости и курили что-то размером с наперсток, передавая по кругу, будто жалкий лагерь индейцев-отщепенцев, утоляющих не тот голод. — На меня что-то не действует, сказал один, — но вы заметили, что потолок становится ближе?

Полицейский, который строил рожи, поставил пустой стакан и разбудил приятеля. Они ушли.

Отто, державшему ее тонкое запястье, было странно: будто Эсме могла отдать все и не потерять ничего, ибо берущий обнаружит, что она не отдала ничего; разорив ее, разоритель обнаружит себя с пустыми руками, а она по-прежнему будет безмолвно предлагать. Когда она подняла глаза, он потерял себя, словно женщина с той картины обратила свои неизменные глаза на его беспомощность, и отвел взгляд от них к прямой тьме ее волос и, трусливо, к пальцам без колец. Ее глаза стыдили его своей красотой, всей сразу, стоило ей их показать.

— Блудница! произнес голос у их ног, гортанный, с тяжелой одышкой, словно на спине и в самом деле лежала ноша камней. Затем отчетливо и твердо Ансельм назвал Эсме именем, что выпало из его уст круглым камнем, упало на пол и замерло. Она опустила на него взгляд. — Идем, не споткнись, сказал Отто, оттягивая ее. Но она стояла твердо, несмотря на свою хрупкость, и улыбалась. — Ансельм, сказала она, голосом мягким и утоляющим, когда она повторила имя. — Ансельм.

— Суккуб, сказал Ансельм, снова голосом глубоко в горле. — прошипел он. — Дьявол в женском теле, вводит мужчину в гнусный грех, отвратительную похоть, плотские утехи, святотатство, грязную радость сношений. Думаешь, я не знаю? Думаешь, никто не знает? Не своей услады ради, ты-то удовольствия не получаешь, а ради лишь совращения и осквернения души и