Распознавания - Уильям Гэддис

Тук-тук-тук. И еще больше тишины, чем прежде.

— Эсме? окликнул он.

— Кто там?

— Отто.

— Кто?

— Отто.

— О. Но еще так рано.

Стоило замолкнуть ее голосу, как дверь, плоская, пустая, вернула свою безликость, а Эсме пропала как не бывало.

— Отто?

— Да?

— Зайдешь через час?

— Час?

— Мне надо принять ванну.

— Ладно, крикнул он в эту неприступную дверь и спустился по лестнице.

К нему обернулась мохнатая мордашка с коленей блондинки, с которой он сидел за стойкой аптечного магазина. Отто заказал кофе и начал постукивать зеленой ленточкой по макушке собачки. Блондинка выпрямилась, глядя в другую сторону, лхасский апсо отвернулся и уставился на автомат «Кока-Колы», и она наклонилась легонько подуть ему на шерсть. Слева от Отто на стойку облокотился мохнатыми руками продавец. — Ага, я бы мог написать книжку, сказал он сидящей там девушке, — В Бостоне ее бы наверняка запретили, сказала она. Рассмеялась. — Не тока в Бостоне, ответил он. Они рассмеялись. Блондинка с собачкой закашлялась, отсела дальше на одно место. Отто выпустил прямо перед собой еще сигаретный дым, положил на стойку пачку «Эму».

За третьей чашкой кофе, уставившись на два манильских конверта, он вдруг вспомнил маленький, с рассказом ветерана флота, врученный ему на вечеринке за день до этого после того, как он сказал, что у него есть друг со своим журналом. Этим другом была девушка, причинившая ему несказанное несчастье три года назад, когда не вышла за него Изжив все поэтически обязательные упреки, теперь Отто вспоминал ее со снисходительным теплом. Он написал на клочке бумаги: «Моя дорогая Эдна: прилагаю копию рассказа моего друга, потому что, прочитав решил, что он подойдет для твоего журнала. Если не пригодится, пожалуйста, верни его мне, потому что у друга нет постоянного адреса…», подписал и прикрепил скрепкой к страницам прямо в конверте, даже не потрудившись их достать.

Стэнли ничего не сказал; но повесил голову, притворившись, что никого не узнал, когда они разминулись на Вашингтон-сквер. Возвращаясь к двери Эсме, Отто размышлял, поцеловать ее бурно, формально или не целовать. Сдержанность нецелования будет вознаграждена дороже всего, рано или поздно, ведь она сама решит, что хочет его поцелуя, и устроит недвусмысленную возможность. Он поправил перевязь.

Она открыла дверь и улыбнулась, как, наверное, улыбалась местному дворнику, когда он тут появлялся. Отто поздоровался, вошел. Снял зеленое кашне и бросил на кресло, и оно упало на пол за ним. — Как себя чувствуешь этим утром? спросил он.

— Как чувствую себя по утрам, ответила Эсме с улыбкой, без колебаний, как послушный ребенок.

— В смысле, после вчерашней ночи.

— Утро всегда идет после вчерашней ночи.

— Нет, в смысле, после вечеринки — и…

— А. Я была… как ты это назвал? В стель-ку?

— Уж точно не в себе. Отто уставился на ее лицо: как же она наверняка его отскабливала, сделав впадины точёней, а потом нанесла темные линии бровей — и больше ничего. Он потянулся к ее талии. Она отстранилась.

— Это ты привел меня домой? спросила она.

— Я привел тебя домой? Эсме… Он уставился ей в глаза, широкие от невинного любопытства.

— Что-то случилось? спросила она.

— Ты не помнишь?

— Что?

— Ты не помнишь ничего?

— Вечеринка? спросила она радостно. — Вечеринка была замечательная. А потом бедняжка Ансельм ходил, как собака, и говорил глупости, а потом тот несчастный молодой человек ударил девушку… Она замолчала.

— Хершел ударил Анну. А потом?

— Да, сказала она, — Хершел ударил Анну. Она замолчала.

— Но Анна, в смысле Эсме, больше ты ничего не помнишь?

— Да, вечеринка была замечательная, и ты притворялся, что читал старую книжку… От нее разило честностью.

— Эсме…

— И дурачился с этой ерундовиной у себя на шее…

— Эсме.

— Что, От-то?

— Ты не помнишь, как вернулась сюда со мной?

— Значит, это ты привел меня домой. Почему сразу не сказал вместо того, чтобы дразнить?

Лоб Отто нахмурился; перевязь задрожала. Что такое завоевание, если его не признают завоеванные? Здесь он сбросил пальто, там перевернул пепельницу. — Эсме…

тук-тук-тук

— Но Эсме…

— Что такое? сказала она по пути к двери, улыбаясь.

— …?!

— Чеби! сказала Эсме, словно обрадованная тому, что вошло в дверь. — Это, сказала она Отто, — Чеби Син-ис-тер-ра, словно выдумывала слово слог за слогом.

— Как ваши дела, сказал Отто, хотя не желал знать. Как и гость.

Чеби был маленьким, с острыми скулами. Подбородок маленький и острый, как и глаза, и зубы: как и на самом деле все в нем, кроме волос — блестящего черного помпадура, который он носил как шляпу, то и дело поправлял чумазой карманной расческой без одного зубца, оставлявшей пробор на гладкой металлизированной поверхности. Его усы были тонкой линией черных полос, нарисованной от ноздрей вдоль верхней губы. Отто провел кончиком пальца по клочковатой полноте своих, сел. — Ну и ночка у меня была, сказал Чеби. И ногти у него были черными.

Отто закурил «Эму» и сидел, как будто увлеченный курением, показывая, что полноценное наслаждение требует его безраздельного внимания. Он пустил кольцо дыма в одну сторону, другое — в другую, третье — в пол, где оно осело на ковер. Ковер кончался на середине комнаты в нерешительности цвета и узора, его поверхность — плоский «Обюссон», слегка ребристый из-за неровной текстуры пола. Сложный рисунок, начинавшийся под длинным креслом, где сидел Отто, перетекал в абстракцию, ближе к обрывистому завершению грозя и чем похуже: в почерке художника, работавшего двухдюймовой кистью поперек плетения, сквозил делирий. Чеби постукивал блестящей ногой, аккомпанируя злому ритму, бесконечно игравшему внутри него. Эсме села на его подлокотник. Он встал и подошел к радио, включил с небрежной бездумностью давней привычки. Комнату наполнили пульсирующие заминки танго. В молчаливом презрении, разбавленном чуть ли не до великодушия, Отто противопоставил свой костюм ансамблю с плечиками и стрелками, который покачивался напротив, пока не осознал, Чеби уже снял пиджак и притянул талию Эсме близко и чуть ниже своей. Они танцевали. Отто следил за первой интимностью того танго с болезненным интересом. Поправил перевязь, словно показывая, что, кабы не эта несправедливость, и сам бы мог станцевать или сразиться. Потом зевнул; но зевок не удался, просто оставив его сидеть с разинутым ртом. Он потянулся нескованной рукой за книгой.

Первой под руку попалась новая: «Во снах я целую вашу руку, мадам. Антология романтических историй из семи столетий, собранных в тридцать одной стране, от сорока шести авторов… Редактор — Ректалл Браун». Первая страница пустая,