Распознавания - Уильям Гэддис

видел его фотографию в солдатской форме, милее не… Полная противоположность ее мужа Гарри, вот он просто самый… тоже писатель знаешь ли, «Публикуйте и будьте прокляты», это сказал герцог Веллингтон, помнишь? Гарри в Голливуде, только наоборот. Понимаешь, что я имею в виду? «Trade Ye No Mere Moneyed Art»{126}, только наоборот. Ox неважно. В конце концов, именно изъяны придают самоцветам их изящный блеск верно же. И ценность! Я хочу сказать Шелли пил лауданум литрами, верно. И конечно Суинберн! Боже! Я чувствую себя го-лым среди всех этих людей. Как какой-то маскарад да. Смотри! Видишь ее? девушку на диване? слишком похожа на la noyée de la Seine[103], ту трогательную посмертную маску с лица какой-то безымянной девчушки, которая не выдержала жизнь. Я имею в виду настоящую жизнь знаешь ли. И как это по-французски — сохранить ее красоту после смерти в маске, чтобы насладились мы все, а не тратить деньги, чтобы она жила дальше и получала… ну все, что получают женщины. Вон, видишь ее? слишком noyée, чтобы передать словами, а что, я бы и сам завтра пошел и утопился, если бы стал так же красив, а ты? Я чувствую себя таким голым, а ты? среди всех этих людей в страшных масках. Помнишь? де Мопассан, Ги де Мопассан, конечно же, писал той русской: «Я маскируюсь среди масок».

Помнишь? Они так и не встретились, знаешь ли. Так и не встретились, да. Конечно, у него с головой было не в порядке, а ее звали Мария Башкирцева. Она рисовала. Тоже умерла, знаешь ли, не успев подзаработать триста фунтов в самых очевидных местах и стать женщиной. Она была русской. А вон тот ужасный малый, который рассказывал мне о Томасе Бекете. Нет, или Кемпийском? украл свое «О подражании Христу», только представь! Видишь его? того, с ужасной кожей, какой милый, а. Но только представь, воровать подражание Христу. А что, Гендель воровал совершенное замечательные вещи, верно. Но одно дело музыка, верно. А потом он ослеп от рук сам знаешь Кого за вольное обращение с чужим творчеством. Верно. Но давай лучше о тебе. И такой коричневый. Как ириска. Подумать только…

— Я? Я… Отто отступил, оглядываясь со сдержанным ожиданием в глазах, заготовленным приветствием в выражении лица, словно искал старого друга, которого ожидал тут встретить. Он искал зеркало.

— как Негр с «Нарцисса»!

— А?

— Ниже Четырнадцатой улицы лучше веди себя осторожнее, детка. Кое-что там говорить нельзя. И подумать только, ты все это время знал брата Агнес, а меня не представил! А ты тоже был солдатиком в последней заварушке?

— Я… что?

— И я не знал, что ты знал ее мужа. Его никто не знает. Хоть его зовут так же, как ее. Я имею в виду фамилию. Он взял ее фамилию, когда они женились, разве не славно? Потому что его никто не мог выговорить. До свадьбы она звала его мистер Шесть-Шестьдесят-Шесть, по номеру первой гостиничной комнаты, куда его водила. Это тогда ты с ним познакомился?

— Нет, а он здесь?

— О нет, нет детка. Они не вместе со времен, как взорвалась газовая плита. Когда они поженились, оба хотели писать. И все было хорошо, пока не вышли книги и они не узнали, что написали друг о друге. Только ради этого и женились — чтобы изучать друг друга. Они сидели и расспрашивали друг друга о детстве, все такое, и каждый думал, что второй это делает по любви. А теперь следят за продажами друг друга, и кто выходит вперед, тому за завтраком достаются сливки.

— А она…

— Когда они вообще завтракают. Вместе-то.

Отто силился присмотреться получше. Он слышал ее: — Там на стоящий рай, люди такие бедные, что работают практически за гроши. У нас была горничная, которая еще и стирала, и знаете, сколько мы ей платили…

Под ее свободным белым платьем был открытый сверху корсет (Там их носят все как ненормальные, сказала она), поднимавший ее грудь так, что ту можно было разглядеть без особого труда. На забронзовевшем запястье, дополненном золотом во всем многословном безобразии ереси католического модернизма, были часы с Микки Маусом. Отто потревожила ее цветущая кожа — оттенок, подчеркнутый платьем и (снова раздвинулись брючные кулисы и он увидел ее ногти) белым лаком лучше, чем мятая льняная ткань и черная шелковая перевязь подчеркивали его. Он провел пальцем по золотым усам. — Она как будто не отсюда, сказал он. — Я про белое вечернее платье.

— Детка, а твой костюм из джунглей?

— Я не об этом, я о Виллидже, в таком платье, как-то слишком формально… Отто запинался до точки, ожидая комментария, и услышал только чье-то: — Вот, вкратце, и весь сюжет. Как теперь думаешь, могу я звать себя негативным позитивистом? — Думаю тебе стоит звать себя позитивным негативистом.

— Все знают, почему Билдоу не разводятся, произнес глубокий голос. — Он импотент с кем угодно, кроме нее. — А знаешь, почему на самом деле? бросили ей вызов. — Потому что они оба не моются.

— А это правда, что Арни и Мод усыновят ребенка? спросил Отто.

— Бедняга Арни, они стараются уже годами, но им всегда слишком плохо по утрам, бедняга Мод…

— Мальчика или девочку? требовательно спросил женский голос позади.

— Мальчика. Ого, Анна, сказал Хершел, — Детка… У него был испуганный и несчастный вид, словно эту откровенно непривлекательную девушку следовало избегать и забыть. Она стояла прочно, в наряде простолюдинов Виллиджа — запачканной мужской рубашке, заткнутой в джинсы, на нескладной фигуре, составленной из отдельных сущностей, — икр, ляжек, груди и головы, — будто статуя из мягкого камня, со временем рассыпавшаяся на блоки.

— Скорее всего, гомосексуал, сказала Анна.

— Ребенок? беспомощно спросил Хершел.

— Нет, отец. Это же он хочет мальчика, верно?

— Ты знаешь Арни?

— Какого Арни?

— Арни Мунка. Это он будет отцом.

— Нет.

— Тогда как ты можешь говорить…

— Это психологически очевидно, это единственная причина, зачем гомосексуалы хотят мальчиков, — чтобы распространять свой вид.

— Анна, прошу…

Анна неприятно буркнула приветствие высокому сутулому человеку в зеленой шерстяной рубашке, который хотел пройти на другой конец комнаты, как тут увидела книгу в его руках. — Что это у тебя, «Деревья дома?» Бестселлеры читаем?

Сутулый замер на полушарканьи и повернулся к ней; как и его коренастый спутник, стоявший со слегка уязвленным видом (он был поэтом, с плохим зрением, и поскольку на всем, кроме печатной страницы, ему приходилось фокусироваться, мир для него был просто набором расплывчатых картинок и зловещих зрелищ, которые он встречал с потупленными глазами,