Распознавания - Уильям Гэддис

— Какая жалость, произнес рядом веселый голос — люто порозовевший от солнца американец. — Похоже, хорошие были очки. Отто закрыл футляр и убрал в карман. — Почему бы не выкинуть и футляр? спросил его свидетель.

— Еще для чего-нибудь пригодится, сказал Отто угрюмо, в оправдание.

— Таблетки носить? спросил путешественник и снова рассмеялся. — Адская жара, не правда ли. Еще остынет, когда мы отойдем подальше.

— Возможно, сказал Отто и ушел на корму.

Зеркало в его каюте было меньше, чем хотелось бы, обрамленное деревом под толстым слоем зеленой краски. Он взглянул на багаж. Все на месте, с привязанными к ручкам ярлыками «Нужно на борту». Потом подумал взглянуть на свои ногти. Не как мужчина — сложив пальцы к ладони, — а как женщина, с тыльной стороны, когда они любуются тонкой красотой пальцев. Отто полюбовался темной натянутой фигурой ладони, забыл посмотреть на ногти и посмотрел еще раз (сложив пальцы к ладони). Его тут же озаботило, что придется скрыть такую красивую руку бинтом. Впрочем, рана могла прийтись на запястье: в таком случае белая марля превосходно ляжет вдоль основания ладони, оттенит темную длину пальцев, словно женскую вечернюю перчатку. Он проверял, что взял две лишних пачки «Эму», которые будет предлагать (пред почтительно — дамам) с небрежным равнодушием к удушающему дыму Подумал, не распаковать ли чемоданы, но торопиться было некуда. Сделанная им самим повязка лежала на маленьком чемодане. Вечером еще будет время снова ее примерить, решить, где будет бинт, где была рана.

Солнце опускалось к морю, его краснота усиливалась в спешке про пасть, словно за ним гнались. Суша осталась далеко позади — расплывчатая дымка за медленно изгибающимся следом корабля, уже бурлящим от мусора белым шлейфом, где ныряли и поднимались белые птицы. Отто ничего этого не видел. Он начал было приклеивать на стену итальянскую картину («Женщина в можжевельнике»), вспомнил слова Джесси, поежился, передумал. Вспомнил о кошельке и прижал его под пиджаком запястьем. Волосы, как и ногти, отросли как раз нужной длины. Усы, редкие и золотистые, — тоже. Он затянул узел галстука и одернул полы пиджака. Закурив новую сигарету, выпустил идеальное кольцо в твердую поверхность зеркала, к которому оно пристало, разрастаясь и утончаясь вокруг отражения его навязчивого лица.

Вверх вдоль побережья Нового Света полз по своему курсу корабль с десятью миллионами бананов, и отбросы вокруг него разоренно колыхались с каждой минутой все сиятельней, когда по правому борту взошла с непринужденным лукавством луна, не стыдясь стигм, оскверняющих ее лик, который она показала из студеных туманов Большой Ньюфаундлендской банки джунглям Бразилии, где вдоль Рио-Бранко ее знали как девушку, любившую своего брата-солнце; а солнце, подозрительное, схватило ее в злой страсти, мазнуло обугленной ладонью по лицу, оставив следы, что метили ее и метят до сих пор.

V

Америка — страна молодых{122}.

Эмерсон

— Ничего, сказала Мод Мунк.

— Ничего? переспросил Арни Мунк.

— Ничего, подтвердила она, бросая в стакан кубики льда. — Все то же самое. Задавали те же вопросы, которые задают вот уже три года. Была ли я в сознании после аварии, и если нет, то как могла сообщить об этом полиции, и болела ли у меня спина тогда, и если да, то почему этого нет в больничных записях. Потом мой врач спорит с их врачом, и мой юрист спорит с их юристом, а водитель моего такси уже переехал в Детройт. Лучше убирай куда-нибудь туфли, когда разуваешься.

— Что ж я мог бы им рассказать, что у тебя изменился характер. И до аварии ты никогда не пила. Расстраивалась, что пью я.

— И до сих пор расстраиваюсь, Арни. Ужасно. И ведь у тебя не болит спина, как у меня. Сегодня я даже спросила судью: вы бы легли на две операции и носили ортопедический корсет, если бы симулировали?

— Мод слушай, ты проливаешь, сказал он, поправляя стакан, накренившийся к нему в ее забытой руке. Радио предложило коктейльную музыку — «Когда улыбается Будда»{123}.

— Что такое? Ты устал? Арни?.. Ох, мне просто хотелось бы, чтобы ты устал, занимаясь любимым делом.

— Любимым делом на жизнь не заработаешь.

— Но продавать… и год за годом… и… вот как на прошлой неделе.

— Мод.

— Твой отец об этом знает? Или просто притворяется, что не знает, и рад, что ты продал очередной заказ, играя в карты в гостиничном номере, куда для твоих приезжих покупателей прислали голых женщин. И при этом твой отец такой благородный пожилой человек. Вот мой бы папочка…

— Мод.

— В общем, мой папочка был мужчиной.

— Это что еще значит? Если у меня грыжа, это еще не…

— Я не о твоей давней грыже. Просто… Она смотрела на него еще секунду, потом встала и налила себе еще, сделала радио погромче. Наконец спросила: — Что ты читаешь? Арни? Ты даже не читаешь, да.

— Мод.

— Будто ты один. Иногда я захожу, а ты сидишь с открытой книгой, но не читаешь. Просто сидишь и смотришь на страницу, но не читаешь? Тебе одиноко?

— …лучше на вид, лучше на запах, лучше на вкус и просто лучше, произнес голос молодого мужчины по радио.

— Но как тебе может быть одиноко? Ведь я с тобой.

— …следующий номер нашей программы — Академическая увертюра Чайковского.

— Арни, ты заполнил документы?

— Какие документы?

— Те документы, какие еще. Для центра усыновления «Красное сердце».

— «Пресвятое Сердце». «Красное сердце» — это корм для собак.

— Ну неважно, ты заполнил?

— Да Мод.

— И мы можем поехать утром?

— Может понадобиться подождать.

— Сколько?

— Мод, пожалуйста, не пей больше.

— Новенький малыш, Арни. Он изменит между нами все, разве нет? для тебя? То есть для меня он сделает все так, как прежде, нет?

— Ужин готов?

— Хочешь чатни?

— Чатни?

— С карри.

— Да.

— Тогда пойди и закажи. У нас нет.

— Тогда неважно.

— Но я хочу чатни.

— Я дождусь, когда ты сходишь. Прогулка будет тебе на пользу, добавил он, взглянув в глаза жены — блуждающие мимо него, не связанные ни с чем. — Кто-то стучит.

— О, Хершел, я и забыла, звонил Хершел, и от него по телефону не отделаешься, пока не договоришься о какой-нибудь встрече, он говорил, что зайдет…

— Так ты откроешь?

— Хершел!.. Арни, это Хершел, и… с ним девушка!

Девушка за дверью поправляла подвязку. Ее спутник наблюдал. — В общем, заходите, сказала