Ворота к морю - Джейн Джонсон

огромных треугольных плавника скользнули мимо внешних рукавов бухты – один большой, а футах в десяти-пятнадцати позади – другой, поменьше. Хамид вскочил на камень.

– Акулы!

Оливия рассмеялась над его испугом.

– Всего одна акула, – поправила она, и, едва она это сказала, как акула всплыла, показав на мгновение громадное длинное, серое, будто маленькая подводная лодка, тело, а затем снова ушла под воду, и в бирюзовом море осталась видна только ее тень.

– Это китовая акула, – сказала Оливия. – В это время года они приплывают сюда – охотятся за косяками мелкой рыбешки у берега. Они совершенно безобидные.

– Она огромная, – сказал Хамид, широко раскрыв глаза. – Кажется, я не хочу больше плавать.

Он окинул взглядом бухту – не скрываются ли там еще какие-нибудь невидимые чудовища.

Они занимались любовью под крики чаек, а потом Оливия легла на гальку, чувствуя, как тепло нагретых солнцем камешков проникает в ее тело. Она смотрела в широкое голубое небо, когда над головой пролетел голубь. Перья его крыльев сверкали на солнце, и Оливия вздохнула.

– Хотела бы я, чтобы каждый день был таким.

Хамид взял ее руку в свою и начал тихонько напевать. Его голос удивил ее – нежный тенор, уверенный и мелодичный. Когда звуки наконец затихли, она повернулась к нему.

– Это было прекрасно.

– Это амазигская песня, она называется «Голубь и охотник». Мы никогда не говорим прямо о любви: это притягивает сглаз. Ты – мой голубь.

– А ты – охотник? – поддела его Оливия.

Он усмехнулся.

– Из меня вышел бы плохой охотник, – сказал он. – Один твой взгляд убивал бы меня каждый раз.

– Ты что, правда веришь во все это – в джиннов, в сглаз?

На самом деле ей хотелось спросить: «Ты веришь в Бога?» Но это был слишком серьезный вопрос, способный обнажить громадную пропасть между ними. С тех пор, как погибла Мейми – или как она узнала о гибели отца? – Оливия начала сомневаться в вере, в которой была воспитана. Она даже перестала ходить в церковь, несмотря на истерики Мэри. Девчонка оказалась страшно узколобой. «Ты попадешь в ад!» – твердила она и все воскресенья напролет читала Библию и молилась, чтобы спасти собственную душу. На самом деле Оливия избегала церкви в основном потому, что не могла видеть фермера Робертса и остальных. Конечно, ничто не мешало ей пойти в другую церковь, сменить приход, но внутри росло упорное сопротивление самой фальшивой идее религии.

Хамид сжал ее пальцы и сказал:

– Конечно. Возможно, физически джиннов – как вы их тут называете, маленький народец? – и не существует…

– Пикси – это те, что добрые, а спригганы – не очень добрые, – пояснила Оливия.

– Но зло окружает нас повсюду. Я предпочитаю отвести ему глаза, чтобы не сталкиваться с ним лицом к лицу.

– Но ты уже столкнулся с ним лицом к лицу, – сказала Оливия, вспомнив ту ужасную ночь.

– Я пришел предупредить тебя, а не убить его, – сказал Хамид. – Я не воин, не герой из сказки, я просто… Не знаю, кто я. Просто человек.

Он долго молчал.

– О чем ты думаешь? – спросила наконец Оливия, подстрекаемая извечным женским любопытством.

– О своих родных, которые остались дома. Особенно о Самире.

Оливия почувствовала, как у нее сжалось сердце. Она жаждала внимания Хамида, ей хотелось владеть им безраздельно. Он рассказывал ей о своей семье, перечислял имена всех девятерых братьев и сестер, как будто читал заклинание. Ибрагим, Ясин, Амир, Назим, Карим, Омар, Мехди, Самира и Ясмин. Семь братьев, две сестры. Он скучал по ним. Он был средним по возрасту, после брата Омара и сестры Самиры. Произнеся имя Самиры, он всякий раз умолкал и делался печальным. Оливия однажды спросила, не умерла ли она, но он ответил, что ее судьба еще хуже: она теряла всех своих детей из-за выкидышей или они рождались мертвыми. Она чувствовала, что Бог проклял ее.

– Я боюсь, как бы ее муж, Касем, не ушел от нее или не взял другую жену.

Оливия никогда не слышала о таком.

– А так можно?

– В исламе мужчина может иметь четырех жен.

Оливия возмущенно вскочила:

– Четырех?

Хамид рассмеялся.

– Представь себе. Как будто с одной мало хлопот.

Несколько обескураженная, Оливия подошла к краю прибоя и опустилась на колени, чтобы смыть с бедра сперму, уже затвердевшую, как высохший яичный белок. Они всегда были предельно осторожны, и до сих пор им везло. Но, может, она просто бесплодна, как бедная Самира? Отчасти она даже надеялась на это: воспитывать Мэри было сущим мучением, и одному Богу известно, что произойдет, если она, Оливия, когда-нибудь забеременеет. Она вспомнила осуждающие слова Уинни в адрес девушки с фермы в Перранутно и ее «коричневого младенца», и что-то у нее внутри сжалось от страха. Они не должны больше заниматься сексом, не должны! Есть много всего другого, что делать можно и почти так же приятно: многое они уже пробовали. Оливия подумала, уж не научился ли Хамид кое-чему из этого у мадам Дюшан, и похолодела от ревности. Но она знала, что у нее не хватит силы воли, чтобы прекратить это: она была рабыней этого ощущения, когда он входил в нее – твердый, мужественный, чужой и в то же время такой желанный. Она была зависима от него даже больше, чем он сам был зависим от сахара.

– Пора домой, – сказала она, подбирая свою сбившуюся в комок одежду.

– Ты тиранша.

Хамид улыбался, лежа голышом – руки закинуты за голову, кожа коричневая, как каштан. Под взглядом Оливии его член дернулся, будто живое существо.

– Идем, – твердо сказала она, затягивая ремень потуже.

По хрустящему песку они вернулись к задней части бухты и поцеловались у входа в туннель.

– Ненавижу заходить сюда, – сказал он. – Как будто ступаешь в царство джиннов.

Отчасти он поддразнивал ее, а отчасти говорил всерьез. Оливия приложила палец к его губам.

– Я знаю.

Он уставился на темную пасть между гранитными скалами.

– Когда я добираюсь до верха, сердце у меня колотится, как у кролика. Успокаивается, только когда я оказываюсь за дверью, хотя, по-моему, духи ходят по земле во мраке. Надо бы вырезать знаки и на другой двери. – Он вздернул подбородок, указывая на морские ворота. – Чтобы ты была в безопасности.

– Тебя может кто-нибудь увидеть.

Он сжал кулак.

– Я сделаю это ночью. Когда опять будет полная луна.

Глава 22

Бекки

Я нахожу Эдди в комнате Габриэля, – правда, он держится на расстоянии от попугая, а тот внимательно наблюдает за ним, вцепившись когтями и клювом в решетку клетки. Эдди рассматривает картину, висящую между книжным шкафом и окном, с изображением маленькой рыбацкой лодки, одиноко плывущей по заливу.