Ворота к морю - Джейн Джонсон

– Чудесно, правда? – говорю я и вижу, как Эдди вздрагивает: он был настолько погружен в свои мысли, что не услышал, как я вошла.

– Не совсем в моем вкусе, – лениво тянет он, отступая.

Я знаю, что это не тот стиль живописи, который ценит Эдди, и мне любопытно, почему же тогда он проявил к этой картине такой пристальный интерес. И я, кажется, догадываюсь.

– Интересно, кто художник, – небрежно замечаю я.

Если он и знает, то хорошо это скрывает. Пожимает плечами.

– Здесь много художников, которые рисуют такие полуабстрактные пейзажи. Тут все дело в свете.

– По-моему, это прекрасно. Текстура придает волнам настоящую глубину и объем, а слои цвета просто потрясающие.

– Честно говоря, на мой вкус, это скучновато.

Он проводит рукой по волосам, смахивая челку на глаза, чтобы скрыть выражение лица. Жест мне знаком, и я вдруг понимаю, что это: маскировка лжи. В моей памяти мелькают другие случаи. Да-да, и в тот раз, и в тот… Подсознательно я всегда понимала, когда Эдди мне лгал, но мне никогда не хватало уверенности в себе, чтобы сказать ему об этом напрямую.

Он откидывает челку назад и снова улыбается мне с открытым лицом.

– Корнуолл пошел тебе на пользу. Ты… изменилась.

– Чистый воздух и солнце, – говорю я. – И отдых от Лондона.

– Отдых от меня, ты хочешь сказать.

Он смеется. Это должно действовать обезоруживающе. Я должна возразить: «О нет, как ты мог такое подумать?» Я ничего не говорю. Вижу, что его это смущает. Он переминается с ноги на ногу.

Наверное, я действительно изменилась внешне. Лицо посвежело, мышцы подтянулись. Я стала двигаться больше, чем в Лондоне: уборка, ходьба по холмам и лестницам, плавание. Я чувствую себя здоровой и активной. Это непривычно. Слишком много времени я провела в шоке от болезни, больниц, лечения, бесконечных анализов, обследований и рентгенов. Я была куском мяса на операционном столе, предметом медицинских дискуссий и исследований, больной, пациенткой. И никогда – полноценным человеком, самостоятельным и независимым.

В последние несколько недель я почти не думала о своем раке, разве что когда разглядывала в зеркале исчезающие шрамы. Не то чтобы я совсем не вспоминала об этом – грустные мысли приходили в неожиданные моменты, будили меня по ночам, заставляли задумываться, а стоит ли покупать новую баночку увлажняющего крема, – и все же отпуск пошел мне на пользу: у меня появилась цель, появилась необходимость думать и заботиться о ком-то, кроме меня самой. Как ни странно, одиночество вернуло меня к самой себе, сделало меня сильнее – пожалуй, сильнее, чем когда-либо. Вероятно, когда-нибудь мне придется пройти обследование, но сейчас я прислушиваюсь к своему телу, а оно говорит мне то же самое, что и врач-консультант: без паники.

– Знаешь, Эдди, – отвечаю я, – я и правда думаю, что разлука с тобой пошла мне на пользу.

Он смотрит на меня ошеломленно, а затем нервно смеется.

– Ха-ха! Молодчина, Бекс. Ты меня напугала.

– Если честно, – продолжаю я, – разлука с тобой стала для меня подарком судьбы, как сказала бы мама.

Улыбка Эдди линяет, и он пытается призвать на помощь последние остатки своего былого шарма.

– Ну слушай, давай не будем ворошить старое, а, Бекс? Сегодняшнее утро было замечательным, правда? Совсем как раньше.

– Сегодняшнее утро, – четко выговариваю я, – было большой ошибкой. Не знаю, почему я это допустила, но я не должна была этого делать. Я больше не хочу оставаться с тобой, Эдди, вот и все. Мы друг другу не подходим.

У него дергается левый глаз – такое с ним иногда бывает от стресса.

– Ты меня разыгрываешь? Правда? Да ладно, Бекс, это не похоже на тебя. Совсем не похоже.

– Наверное, это потому, что я изменилась. Я больше не коврик у тебя под дверью, как раньше. Не та, об которую ты каждый день вытирал ноги, даже не замечая.

Он смотрит на меня с изумлением.

– Ты с ума сошла! Лекарства сменила, что ли?

– То есть я никак не могла бы устоять перед твоим шармом, если бы не изменила сознание таблетками? Не смеши.

– Но утром…

– Утром это произошло, потому что мне хотелось секса, а тут ты подвернулся, ясно?

Кровь бросается ему в лицо.

– Сука! Чертова сука! Нарыла свою маленькую золотую жилу – большой дом, полный ценных картин, старуха на смертном одре – и не хочешь делиться. Я-то удивился, почему ты не носишь кольцо. Да еще, конечно, из наследства матери денежки получишь, вот и решила, – он изображает карикатурный женский голос: – «Теперь я финансово независима, никакой Эдди мне больше не нужен».

– А, теперь вспомнил про мою мать, да? Про ту, которая купила тебе студию? Про ту, на похороны которой ты даже не удосужился прийти? Давай посмотрим правде в глаза, Эдди: ты мерзкий тип. Ты из тех, кто умеет только брать и никогда ничего не дает взамен. Мы были вместе десять лет, и за это время ты изменял мне по меньшей мере четыре раза…

– Ну так можно ли меня в этом винить? Ты была такой кисейной барышней, такой… безжизненной. Просто лежала и принимала все – милая, пассивная, изо всех сил старающаяся угодить. Иногда мужчине хочется немного вызова, хочется женщину, которая хоть немножко сопротивляется в постели, в которой есть хоть что-то сексуальное.

В начале наших отношений Эдди иногда шлепал меня во время секса, обычно легонько – по щеке, по ягодице, по ноге, но иногда так, что оставались следы. Это меня смущало и расстраивало, и эффект получался противоположный тому, которого он добивался. От растерянности я замирала, теряла контакт с телом и замыкалась в собственной голове. В конце концов он перестал пытаться меня подзадорить и, очевидно, пошел искать чего-нибудь позажигательнее в других местах. Тогда я чувствовала стыд и унижение, теперь же это приводит меня в ярость.

– Трудно быть «сексуальной», когда тебе отрезали грудь и травят лекарствами. Где ты был, когда я, чувствуя себя выжатой тряпкой после четырех часов химиотерапии, приехала на такси в пустой дом и могла только гадать, где же ты? Попробуй быть сексуальным, когда тебя весь день тошнит и ты думаешь, что вот-вот умрешь. И все это время я знала, что что-то происходит. Я заметила, что ты вдруг заинтересовался своей внешностью: гантели в студии, таинственное исчезновение седины – я-то прекрасно знаю, что это не я выбрасывала флаконы из-под краски для волос в мусорное ведро! Это была та шлюшка-официантка из кубинского ресторана, в который ты меня водил, да? Лола, или Лулу, или как ее там. Сколько ей было, восемнадцать? Ты приходил домой, когда тебе вздумается, и от тебя разило дешевым вином и сексом.