Ворота к морю - Джейн Джонсон

Реда делает глоток из своей чашки, слегка морщит нос и ставит ее на стол. Она звякает о крошечное блюдце.

– Сахар кончился, – говорит он. – Без него вкус не тот.

Он берет печенье и глотает целиком.

– Отличный трюк!

Я пытаюсь повторить его и тут же давлюсь. Он приходит в восторг от моей глупости, это поднимает нам обоим настроение, и вскоре мы уже хихикаем, как дети.

Когда мы наконец перестаем смеяться, я говорю:

– Я хочу объяснить. Про сегодняшнее утро.

Неужели я спала с Эдди еще сегодня утром? Кажется, что это было полвека назад, и объяснить это ничем невозможно.

Реда качает головой.

– Тебе правда не нужно ничего объяснять. Правда. Это не мое дело.

– Я чувствую, что должна, и… – Я нерешительно умолкаю. Я чуть не сказала: «И мне бы очень хотелось, чтобы это было твоим делом», но не могу это выговорить. – Ну прости, – бормочу я наконец. – Это была ошибка. Чудовищная, дурацкая ошибка.

Он пристально смотрит на меня, и я чувствую, что краснею. Чтобы скрыть смущение, я встаю, подхожу к шкафчику и достаю одну из кружек, из которых обычно пью. Наливаю в нее свежий чай, но сахарница пуста. В шкафчике над чайником я нахожу старую баночку, и, когда я ее встряхиваю, она издает мягкий звук сыпучего сахарного песка. Я высыпаю его в сахарницу и уже собираюсь поставить банку обратно на полку, когда замечаю еще одну банку, задвинутую в самый дальний угол. Достаю ее.

Она очень старая на вид, этикетка стерлась и выцвела, но все же мне удается разобрать слова «Томас Харли, Перт» и «от жуков смешать с мягким сахаром» – ума не приложу, что это может означать. Ниже идут слова: «…низкое содержание фосфора» и потом заглавными буквами – «РОДИН» и «Я…». Меня осеняет ужасная догадка, и банка выскальзывает из рук. Падает на пол, катится по сланцевой плитке, ударяется о ботинок Реды, и с нее слетает крышка. Реда наклоняется, чтобы поднять банку и крышку, нюхает содержимое, отшатывается и с некоторым усилием закрывает банку.

– По-моему, – медленно говорит он, ставя банку на стол и отодвигая ее подальше, – это крысиный яд. У нас тоже что-то подобное используют.

– Как он оказался в кухонном шкафу? – хмурюсь я.

Мы смотрим друг на друга. Я чувствую на себе взгляд женщины с портрета. Реда встает, осматривает банку из-под сахара и коробочку из-под чая. Качает головой.

– Тут все в порядке. Но все-таки странное место для хранения крысиного яда.

Я вспоминаю кое-что. И еще кое-что… Прикрываю рот рукой. Все сразу начинает складываться в крайне неприятную картину.

– Я нашла наверху мамины письма к кузине Оливии, какие-то из них были написаны много лет назад. Старушка, похоже, писала, что была больна, потому что мама отвечала – мол, она надеется, что Оливии уже лучше.

– Она старая женщина, – медленно говорит Реда.

– Да, ей уже за девяносто, я знаю, но это продолжалось из года в год: мама каждый раз выражала сожаление, что Оливия так плохо себя чувствует. «Надеюсь, ты поправилась после этой ужасной кишечной инфекции», «надеюсь, тебе уже лучше»… А Оливия ведь не из тех, кто любит жаловаться: она старушка крепкая. А когда я навещала ее в больнице, медсестра сказала, что у нее проблемы с печенью, что результаты анализов странные…

Реда качает головой.

– Я не…

– Все это время… А та штука – она на вид довольно старая. Как ты думаешь, крысиный яд со временем теряет свою силу? И можно ли к нему выработать иммунитет? Если кто-то пытался ее отравить, то почему она не умерла?

Реда медленно выдыхает через нос.

– Наверное, тот, кто это делает, не хочет ее смерти. Может, это какое-то наказание?

– Это ужасно.

Он кивает.

– Но кто мог сделать такое?

Я чувствую на себе взгляд девушки с портрета – теперь насмешливый. Смотрю на изящные фарфоровые чашки, и на меня накатывает волна отвращения. Я в отчаянии поднимаю глаза на Реду.

– Никто мне не поверит.

Я даже не рассказала ему о выкриках попугая и о своем подозрении, что кузину Оливию столкнули с лестницы.

Реда кладет банку с крысиным ядом в пластиковый пакет и завязывает его. Потом развязывает и складывает туда же чашки.

– Жадность, – твердо говорит он. – Все дело в ней, правда? Дом, картины… Все из-за денег. – Он качает головой. – Люди до обидного предсказуемы, когда речь идет о деньгах.

Как будто в ответ на это небеса вновь разверзаются, и дождь начинает барабанить по окну. Становится темно. Реда проверяет свой телефон, но сигнала по-прежнему нет.

– Я сбегаю на холм и попробую позвонить в полицию оттуда, – говорит он.

– Не надо, пожалуйста. – Я кладу руку ему на плечо. – Я очень напугана всем этим. Не хочу сейчас оставаться здесь одна, когда Эдди в подвале. Ты не против?

Я дрожу: мне определенно холодно, хотя в печи горит огонь.

Реда кивает.

– Идем. Разожжем камин у попугая в комнате и посмотрим, сумею ли я научить его еще каким-нибудь неприличным словам на даридже.

Габриэль любит Реду. Он всегда оживляется, когда тот входит в комнату, шумно прыгает по клетке, пытаясь привлечь его внимание ласковыми трелями и свистом. Сегодняшний день не исключение.

– Мне нужно выпустить его ненадолго, – говорю я, чувствуя себя виноватой за то, что попугай уже несколько дней не покидал клетку. – Я читала – ему нужно иногда давать размять крылья, тогда он лучше себя чувствует. И телом, и душой. Логично – кому же понравится в клетке сидеть?

«Как я сидела все последние годы», – тут же приходит мне в голову. Страх запер меня в клетке, сделал неподвижной и бессильной: страх потерять Эдди, страх перед раком, да и вообще перед всем. Я забыла, что у меня есть крылья, не говоря уже об умении летать.

– Думаешь, у попугаев есть душа? – спрашивает Реда, косо поглядывая на птицу.

– Уверена, у Габриэля есть.

– Правда, Джибриль?

Птица наклоняет голову в сторону Реды, затем подпрыгивает, как бы в знак согласия, и издает пронзительный свист.

– Джибриль!

– Как он так быстро научился? – изумляюсь я. – Он гений.

– Это же его имя.

– Его зовут Габриэль.

– А это то же самое, только по-арабски.

– Но…

В голове у меня все окончательно запутывается. Не зная, что и думать, я сосредоточенно вожусь с дверцей клетки. Габриэль – Джибриль – внимательно наблюдает за мной. Я принесла из кухни горсть нечищенного арахиса и теперь даю ему один орешек. Он вежливо берет его своим крючковатым клювом, зажимает в когтях и ловко раскалывает.

– Этот клюв – настоящее оружие, – смеюсь я, пока Габриэль выедает зерна.

Съев арахис, попугай требует еще.

– Ну нет, так не пойдет! – смеюсь я и прячу остальные орехи. – Чем же я потом тебя подкуплю, чтобы ты вернулся