Три раны - Палома Санчес-Гарника

ставшие асфальтированными проспектами и улицами с многоэтажными домами, магазинами, барами и кафе, пестрящими яркой рекламой. Но в центре этого царства асфальта, кирпича, неоновых огней и городского шума каким-то чудом уцелело кладбище, отгородившееся беленой стеной, которая защищала его почивших обитателей от агрессивного мира живых и гарантировала отдохновение всем, кто навеки упокоился в его земле.

Тяжелые кладбищенские ворота – две выкрашенные в черный цвет створки с верхней половиной из прутьев и нижней из жести – были открыты нараспашку. Я увидел, как в ворота твердым и решительным шагом человека, хорошо знающего дорогу, вошла женщина в черном. Я же, напротив, двигался медленно, неуверенно и несмело. Посмотрел вслед женщине, та дошла по центральной аллее до поворота направо и встала у какого-то надгробия, отдавая дань памяти своим мертвецам. Я огляделся. Мне никогда не нравились кладбища. Слишком тихо, слишком много мыслей о том, что когда-нибудь и мне придется присоединиться к тем, кто уже перешагнул за порог смерти. И хотя я понимал, что это неизбежно, а порой и необходимо, по спине все равно пробегал неприятный холодок отторжения. Когда умерла Аврора, я не принимал деятельного участия в ее похоронах. Всем занимался мой тесть, ее отец. Он спросил, хочу ли я взять это дело на себя, сказав, что он прекрасно все поймет, ведь она была моей женой. А я ответил, что не испытываю ни малейшего желания, мне этим заниматься неинтересно. Тесть напомнил, что уже проходил через такое, когда хоронил свою жену. Она умерла еще до того, как мы с Авророй поженились, и я практически не знал эту женщину: рак, очень похожий на тот, что был у Авроры, убил ее вскоре после того, как мы начали встречаться с ее дочерью, моей будущей женой. В общем, я не захотел, не смог или не сумел познакомиться с кладбищами поближе, когда жизнь предоставляла мне такую возможность. Смерть и жизнь всегда идут рука об руку, это неизбежно, но я все равно чувствовал, что не готов принять это неизбежное – по крайней мере, тогда. Возможно, когда-нибудь я, напротив, буду желать смерти, стремиться приблизиться к ней; возможно, она перестанет меня пугать, нагонять на меня необоснованный, малодушный и в чем-то даже детский, но все-таки страх.

Перешагнув порог кладбищенских ворот и оставив за спиной мир живых, я начал углубляться во владения мертвых. Обвел взглядом небольшую отгороженную стеной территорию. Земля казалась укрытой ковром из могил и крестов самых разных размеров и форм. Памятники жались друг к другу, стремясь занять каждый сантиметр земли. Редкие деревья разбавляли зеленым и бурым выцветшие краски мрамора и камня. За кладбищенской стеной, в мире живых, высились здания, смотрящие слепыми глазами окон и балконов на царство мертвых. Узкая центральная аллея, обрывавшаяся посередине очередным нагромождением могил и памятников, разделяла джунгли мертвых на две части: слева от меня располагалась довольно скромная территория, основная же масса захоронений оказалась по правую руку. Помимо вошедшей передо мной женщины, принявшейся подметать могильную плиту, кладбищенское безмолвие разбавлялось еще тремя черными женскими силуэтами, разбросанными среди могил. В глубине, у стены, я увидел мужчину, подновлявшего старую кладку. Я решил подойти поближе и двинулся вперед по узким дорожкам, образованным беспорядочно разбросанными памятниками, стоявшими так плотно, что кое-где невозможно было пройти, не наступив на чью-то могилу, что каждый раз вызывало во мне внутренний протест.

– Доброе утро! – поздоровался я, когда до мужчины оставалось несколько метров. Он бросил на меня взгляд через плечо и вернулся к своему занятию, продолжив замазывать швы в каменной ограде. Было слышно, как шпатель скребет по камню, снимая лишний слой раствора. – Не подскажете, где я могу найти могильщика?

– Я могильщик.

– Вы внук Фермина Санчеса, у которого когда-то была винная лавка «Каса Фермин»?

Разговаривая со мной, могильщик ни на миг не отрывался от заделывания швов.

– Говорите уже, что вам нужно, я занят, – он на мгновение замолк и посмотрел на часы. – Скоро подвезут покойника, а мертвые здесь всегда важнее живых.

– Меня зовут Эрнесто Сантамария, – я протянул ему руку, но она повисла в воздухе. – Я узнал про вас от Хеновевы, дочери дона Онорио, врача. У нее еще есть внук по имени Карлос Годино…

– Я знаю, кто такая Хеновева, – голос у могильщика был недовольный, и все-таки он с неохотой пожал мою руку. Ладонь была шероховатой и грубой, как кора дерева.

– Мне не хотелось бы отрывать вас от работы.

– Вы уже это делаете, а работы у меня, как я и сказал, много.

– Я могу подождать столько, сколько будет необходимо. Я не отниму у вас слишком много времени, но хотел бы поговорить с вами, если вы, конечно, не возражаете.

У него была желтая сморщенная кожа, похожая на пергамент, вытянутое лицо с узко посаженными глазами и очень густые брови. Роста он был небольшого и сначала показался мне полным, но потом я понял, что дело было в нескольких слоях одежды под серым потрепанным шерстяным свитером – должно быть, так могильщик спасался от холода. Густые седые волосы с отдельными черными прядями и легкая небритость старили этого человека. Он казался уставшим от жизни, словно чужая смерть и страдания людей, вынужденных смириться с тем, что их любимые уходят в последний путь, медленно разъедали его.

– Так чего вы хотите?

– Вам что-нибудь говорят имена Андрес Абад Гарсия и Мерседес Манрике Санчес?

– Мерседес Манрике Санчес похоронена здесь. Ее останки привезли сюда из Галисии в канун Рождества.

Я уставился на него, лишившись дара речи. Внезапно Мерседес, ну или, по крайней мере, какая-то ее часть перестали быть для меня просто абстракцией, изображением на фотографии.

– Мерседес Манрике Санчес захоронена на этом кладбище?

– Да, сеньор. Ее могила в той стороне, – он показал рукой, – вон перед той часовней.

Я повернулся в указанном направлении и увидел, что у входа начинает скапливаться народ.

– А теперь мне придется вас оставить, – сказал он, еще раз взглянув на старые наручные часы. – Сейчас должны привезти покойника.

– Я могу вас подождать?

Могильщик наклонился, собирая инструменты; чтобы посмотреть на меня, ему пришлось поднять голову.

– Как вам будет угодно, но дело может затянуться. Покойника в нашем селе хорошо знали, придет много народу.

Меня удивило, что он назвал Мостолес селом.

– Ничего страшного, – ответил я. – Если вы не против, я вас дождусь.

– Я не против, делайте, как знаете.

И он отправился на другой конец кладбища.

Я повернулся посмотреть на тех, кто заходил в ворота. Люди двигались медленно, погруженные в свои мысли. Кто-то разговаривал полушепотом, кто-то здоровался с