Три раны - Палома Санчес-Гарника

– Так вы говорите, что ваш тесть мог бы многое рассказать про войну.

– Да. И, возможно, он знал тех, о ком вы спрашиваете. Ему очень много лет, он инвалид, но голова у него в порядке и варит. В этом плюс семи дочек. Женщины – залог достойной мужской старости, – он прищелкнул языком и сделал еще одну затяжку. – С возрастом приходится признать, что мы без них никто.

Я попытался сдержать возбуждение и не наломать дров: этот молчаливый и нелюдимый человек, обрекший себя на самую прозаичную жизнь, предлагал мне возможность поговорить с еще одним старожилом, пережившим войну в этом селе. Я посмотрел, как он курит, и, немного подумав и так и не придя к окончательному решению, страшно боясь выставить себя посмешищем, вытащил кошелек. Открыл его и достал оттуда купюру в двадцать евро.

– Вы были со мной очень любезны, – сказал я, протягивая ему купюру. Он посмотрел на нее и, не говоря ни слова, взял деньги и убрал их, после чего невозмутимо продолжил курить. – Я могу увидеть вашего тестя?

– Вы же не из этих, которые носятся с исторической памятью и спустя столько лет рвутся ворошить дела мертвых?

– Нет, нет… Видите ли, я пишу книги, и, как уже говорил, интересуюсь тем, что произошло с Андресом Абадом и его женой Мерседес. Да, я только что выяснил, что она захоронена здесь, но при этом после войны они считались пропавшими.

Он пристально посмотрел на меня. Я уже даже подумал, что поторопился с деньгами, что нужно было показать ему двадцатку, но в руки не давать. В результате я рисковал остаться и без информации, и без денег. Но я никогда не умел давать на лапу.

– Я постараюсь не надоедать ему, мне очень нужно поговорить с вашим тестем, он один из немногих живых свидетелей той эпохи. А Мостолес тогда был так мал, что, я так думаю, все обо всех всё знали.

– Да, вы не ошибаетесь, это и сейчас одно большое село, хотя живет в нем черт-те сколько народу. Все равно все обо всех всё знают, – он посмотрел на часы. Было видно, что время для него тянется слишком медленно. – Кладбище закрывается, можете пойти со мной… Мой тесть живет с нами. Моя жена – самая младшая из семи сестер и самая сильная, но остальные ей помогают. Я же говорю, повезло ему иметь столько дочек.

– Вы чрезвычайно любезны. С превеликим удовольствием. А ваша теща уже умерла?

– Лет двадцать назад. Она похоронена здесь, в одной из вон тех ниш, – он бросил окурок на узкую тропинку между памятников и притоптал ногой. Затем поискал взглядом паренька, который заканчивал работу с плитой: – Дамиан, я ухожу, закрой здесь все!

В ответ раздалось «хорошо», и могильщик двинулся к выходу, легко огибая памятники. Я с трудом поспевал за ним.

– Необычная у вас работа, – сказал я, когда мы вышли на улицу.

– Ну кто-то должен ее делать. А когда втягиваешься, это такая же работа, как и любая другая.

– Но ведь, наверное, очень тоскливо жить в окружении боли.

– То же самое мне говорили, когда я решил пойти к тестю в помощники. Я ведь по специальности каменщик, понимаете? И работы здесь было уйма, сами посмотрите, сколько всего настроили. Но моя будущая жена сказала мне, что работа каменщика ненадежная. Вот закончится стройка, а рано или поздно она закончится, и меня выставят на улицу и обратного хода уже не будет. Это когда ты молод, тебя везде отрывают с руками, а когда входишь в возраст, найти работу с каждым разом сложнее. И я послушал свою жену и пошел к тестю учиться на могильщика. По большому счету, могильщик – тот же каменщик.

– Но вы каждый день видите людское горе, – продолжил настаивать я, разрываемый любопытством. – Каждые похороны – это трагедия. Неужели вас это не трогает?

– Послушайте, я работаю могильщиком уже много лет, человек привыкает ко всему. Конечно, случаи бывают разные: похороны старика и похороны молодого человека – это не одно и то же. Хуже всего, когда хоронят детей, там и правда приходится отращивать железную кожу, чтобы от тебя буквально все отскакивало, иначе ты пропал. Ко многому можно приноровиться, но к этому, уж поверьте, нет. Какой бы холодной ни была твоя голова, смириться с похоронами младенчика невозможно. Волосы дыбом встают, когда берешь в руки белый гробик, в котором и веса-то нет… Вот это меня и выбивает из колеи, понимаете? А в остальном такая же работа, как у всех: мерзнешь на холоде, преешь на жаре, как строитель на лесах, и руки отваливаются, и спину ломит, как у каменщика, – он на мгновение умолк, словно задумавшись. Мы двигались по Прадильо в направлении фонтана «Рыбы». Я пытался приноровиться к его неторопливому шагу, он шел так, словно его тело весило слишком много, – а вы чем, вы сказали, занимаетесь?

Я слегка улыбнулся, понимая, что такому человеку с такой работой мой труд покажется полной ерундой, если не сказать хуже.

– Я пишу романы.

– А, да, вы уже говорили… – он покосился на меня, ухмыльнувшись. – Вы первый писатель, с которым я познакомился.

– Не знаю только, хороший или так себе…

– А много романов вы написали?

– Несколько, но опубликовали только один.

– А на это можно прожить? Ну, в смысле, нормально прожить.

– Нет, Гумерсиндо, на это нельзя прожить вообще никак, я живу на пенсию, оставленную мне супругой. Этого достаточно, чтобы заниматься писательством, не думая, как дотянуть до конца месяца.

Он посмотрел на меня, нахмурив брови, и иронично скривился.

– То есть вы живете за счет женщины?

– Ну не совсем так. Она… Она умерла пять лет назад.

– А… – и он снова нахмурился, – мне очень жаль… – добавил он растерянно, – я разделяю ваши чувства.

Я улыбнулся. Многие реагировали именно так: стоило мне упомянуть, что я вдовец, как люди менялись на глазах. Лица становились потухшими, напряженными или чрезмерно серьезными, словно мои собеседники выдавливали из себя печаль по отношению к тому, с чем сам я давно смирился. И все говорили одни и те же слова о том, что разделяют мою печаль, что им очень жаль. Поэтому я ничего не ответил. Ограничился лаконичным «спасибо» и обращением по имени.

– Не называйте меня Гумерсиндо, я к этому не привык. К тому же люди обращаются ко мне по имени, только когда хотят сказать что-то плохое.

– А дома