Три раны - Палома Санчес-Гарника

он пододвинул деревянную скамейку и сел на нее. – Его отца, – он показал на старика, – убили красные в июле тридцать шестого, обвинив в том, что он укрывал на кладбище фашистов. Эухенио в пятнадцатилетнем возрасте пришлось взять кладбище на себя. Оба его старших брата ушли на фронт, а его не взяли, потому что кто-то должен был хоронить мертвых. И из нашего села, и тех, кто приходил к нам умирать. Одного из двух братьев убили в битве при Брунете. Второй, когда закончилась война, вернулся, убежденный в том, что просто исполнял свой долг и не собирался никуда бежать. Но стоило ему оказаться дома, как его схватили и вместе с другими тремя бедолагами расстреляли у кладбищенской стены, там, где сейчас входные ворота. Там же их и закопали, за кладбищенской землей, потому что фашистские ублюдки говорили, что красные недостойны покоиться в святой земле, чертовы сволочи… – он уставился вдаль, на лице его читалась чужая боль. – Я не знаю, красным он был или синим, но думаю, что к девятнадцати годам у того парня вообще не было никаких идей в голове. Он просто оказался не на той стороне, в этом была его беда. – Я обратил внимание, что глаза старика подернулись воспоминаниями, вызванными словами зятя. Его дряблое лицо обмякло, он словно был не с нами. – Только представьте себе, каково это, день за днем работать на кладбище и знать, что за его стеной лежит твой брат, которого бросили в яму, как собаку.

Он замолк и невесело улыбнулся. Затем нагнулся к старику и громко сказал:

– Дед, а правда, что на месте за кладбищенской стеной, где похоронили твоего брата, трава росла почти в рост человека?

Старик посмотрел на него, поднял редкие брови и кивнул.

– Но мертвые не отпускают, – продолжил Гумер, снова обращаясь ко мне, но не глядя мне в глаза. – Родная кровь тянет к себе. Прошло несколько месяцев, и парнишка по имени Чато, устав смотреть, как его мать тайком пробирается к кладбищенской стене, чтобы помолиться за упокой своего сына, отправившегося на небеса раньше нее, нашел еще двоих сорванцов, выкопал с ними останки четырех расстрелянных и захоронил их в одной из кладбищенских могил. Кто-то донес на эту троицу. И всех троих расстреляли, потому что ни один из них так и не сознался, где они перезахоронили останки. Моего тестя спасло только то, что он в эти дни валялся в кровати с радикулитом, иначе бы его точно поставили к стенке…

– Что ты ему рассказываешь? – неожиданное появление Эрминии оборвало рассказ Гумерсиндо, грубо вернув меня в неприглядную реальность.

– Да ничего особенного, всякое о твоем отце.

– Мне не нравятся эти истории. Они слишком грустные. Ну вот, смотри, он уже плачет.

И только тут я заметил, что глаза у старика сделались блестящими и стеклянными. Слезы катились у него по щекам и скапливались на выдававшейся вперед челюсти. Его ноздри раздувались.

– Не плачьте, папа, – она достала из кармана его пижамы носовой платок и протерла его нос, как кухарка вытирает стол, не прекращая бормотать: – Ну как так можно…

Старик дрожащей рукой отнял у нее платок и провел им по лицу.

Женщина не скрывала своего раздражения:

– Можно подумать, нам не хватает своих проблем, чтобы приплетать к ним еще и войну и то, что было после войны. Было и прошло.

– Я не хотел никому мешать, – неловко извинился я.

Женщина проигнорировала и меня, и мои извинения, всем своим видом показывая, что я мешаю, и даже очень.

– Пойдемте, папа, я накормлю вас. Я приготовила пюре, как вам нравится.

Я поднялся и посмотрел на Гумерсиндо, тот тоже встал с расстроенным видом.

– Мне, наверное, лучше уйти.

Эрминия, делая вид, что помогает отцу надеть пижамную куртку, встала между ним и мной, намеренно повернувшись ко мне спиной. Я повернулся и пошел к двери, сопровождаемый Гумерсиндо. Эрминия выскочила перед нами, чуть не сбив меня с ног, и нырнула на кухню. Уже на пороге мы услышали старческий голос:

– Гумер.

Старик рукой показал зятю, чтобы тот подошел поближе, и прошептал ему что-то на ухо. Лица его я при этом не видел, его целиком скрыло от меня лицо Гумера, зато я видел, как расширились от удивления глаза последнего, он даже повернулся ко мне, не веря своим ушам. Я напряг слух, насколько мог, и услышал, что речь шла об Андресе.

Зять и тесть молча переглянулись, и зять сказал:

– Не волнуйся, дед…

– Расскажи ему, это уже не важно, – и он равнодушно пожал плечами. – Мне все равно…

В комнату вошла Эрминия со скатертью в одной руке и столовыми приборами в другой. Гумер прижал палец к губам и незаметно кивнул в ее сторону, прося старика замолчать не столько из-за меня, сколько из-за жены, принявшейся расстилать на столе скатерть в красно-белую клетку. Старик понимающе посмотрел в ответ и прикрыл и открыл глаза.

– Так, Гумер, – с нескрываемым раздражением заговорила Эрминия, – попрощайся уже с этим сеньором. Мне нужно кормить отца, да и время позднее.

Гумерсиндо отреагировал не сразу. Казалось, старик велел ему поведать мне какую-то страшную тайну, о которой он и подумать не мог. Но потом я увидел, как тесть Гумера схватил его за руку, сжал ее своими длинными артрозными пальцами и настойчиво поглядел ему в глаза, едва заметно кивая головой.

– Я провожу его до дверей и вернусь.

– Не задерживайся, – предупредила его Эрминия. – Ужин пропустишь.

– Я все понял с первого раза.

Мы дошли до двери, я открыл ее и вышел на улицу. Затем повернулся к могильщику, смотревшему на меня с порога серьезным и тяжелым взглядом, которого я у него никогда прежде не видел.

– Что случилось, Гумер?

– Ничего. О чем вы?

Его отношение ко мне резко изменилось, было видно, что мое присутствие его тяготит.

– Что вам сказал ваш тесть? – спросил я.

– Ничего интересного для вас.

– Все, что касается Андреса Абада и Мерседес Манрике, представляет для меня огромный интерес.

– Вы же им не родственник и не друг?

– Нет, но дело в том, что…

– Ну, значит, и говорить не о чем.

Его холодность и внешняя невозмутимость сбивали меня с толку. Складывалось впечатление, что ему неуютно рядом со мной, что я поднял со дна что-то давно забытое, о чем ему не хотелось говорить.

– Для меня это очень важно, – продолжил настаивать я.

Он отрицательно покачал головой.

– Жена была права, зря я вас сюда привел. Лучше забудьте про все это. Оставьте мертвых в покое.

Голос Эрминии, позвавшей его за стол, поставил точку