Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

появились течи, когда несяки полезли на палубу, затрещали и накренились мачты, спешно спустили на льды боты и стали выгружать провиант, оружие, одежду, анкерки с виски и ромом и потащились на берег, вынужденные жить в непривычном месте, совсем не готовые к зимовке, это было плавание, так непохожее на путешествия по южным морям, среди земель, покрытых тропическими лесами, со множеством непуганой птицы и зверя, незнакомых с человеком. По всем представлениям голландских матросов, они угодили в ад, как оказалось потом, когда погрузились в долгую беспросветную ночь.

Первого сентября попали на берег, сыскали речку с пресной водою, натаскали с заплесков плавнику для постройки избы. Лес, приплывший с Мезени, Онеги и Печоры, был основательно потрепан морями, по которым кружили топляки и бревна, пока-то попали на западную сторону Матки, был лес, конечно, изрядно обглодан, измочален волнами и худо годился для стройки, но кое-как избу огоревали, замшили пазье, обложили по низу мхом и каменьем, обшили подтоварником, досками из каюты и казенки, парусами. Вытащили на берег все, что сохранилось от разбитого судна, потом повалил долгий снег и избу основательно занесло. Но печку не сложили, собрали поварню из каменьев посреди больших хоромин, напоминающих казарму. Это был первый опыт зимовки в Скифском Ледяном океане, который русские обживали к тому времени уже добрых тысячу лет, а может, и куда более. Печуру из каменьев начали топить углем, который вынесли с корабля. Но не было трубы. Не было пятника в стене для выхода дыма, жалея тепло, не распахивали настежь двери. И от каменного угля угорали настолько, что едва не померли, чуть живы остались.

Это состояние мне знакомо, когда, прижаливая тепло, рано закрывали заслонку, худо помешав в печи, и от крохотной головнюшки хозяева угорали и частенько умирали: так погиб мой родич и едва не захалел до смерти мой брат, особенно часто случалась эта драма в банях «по-черному». Истопка, когда дым шел прямиком, через избу, доставляла массу неудобств, приходилось иль сидеть внагинку, или проползать по жилью на коленях, и представляю, как мучился экипаж Баренца, пока-то привыкли к такому трудному быту. У всех лица в саже, глаза покраснели, слезятся, в голове чумная боль…

Стали матросы голодать, но на острове оказалось великое множество оленей и песцов, настреляли зверя, освежевали, мясо пустили в еду, шкуры, меха и кожи – на одежду и обувь. Нужда всему научит, тем более если человек с руками, привыкший к дальним походам, в которых и случаются всякие драмы и трагедии даже и в теплых морях, среди пальм и кипарисов, по рекам, кишащих рыбою… Но голландцы знали «нужу», но не привыкли к стуже… трудно представить, какие страдания испытывали голландцы от непривычных холодов, когда ложишься спать в повальной темени и просыпаешься во студеной мгле: но неизвестно, проникла ли к ним в казарму Старуха-Цинга и скольких она забрала с собою на тот свет или обошла стороною. Но мое детство, как мне помнится, прошло в подобных испытаниях, нам знакомых с зыбки. Русской печки в комнатушке не было, а в углу стояла голландка, которой сложно было натопить каморку сырым ивняком, который мы с матерью волочили на чунках из-под угорья. Комнатка крохотная, потому я спал на студеном полу, закутавшись наглухо в шабаленки, а углы трещат от мороза, на улице темень глухая, в черном окне звезды с кулак, лежишь себе, притерпевшись, вроде бы так и нужно, вроде бы по-другому и не бывает во вдовьем углу: на суровом севере все так бедуют. И ничего вроде бы страшного, и нужда не кажется такой нестерпимой, ибо все так голодуют. Утром только боязно вставать, сразу ноги сунешь в валенки, чтобы пробежать на двор по ледяному полу…

Иль вот еще картина: мать стирает белье после бани, потом тащим с нею корзину на прорубь полоскать; мать стоит на коленях, подсунув дерюжку. Полощет, и простыни тут же смерзаются в огромные картоны, потом мать развешивает смерзшееся белье на морозе на веревки, а утром заносит мороженое к нам в боковушку: простыни гремят, как железные листы, потиху оттаивают, наполняют комнатушку запахом свежести, мороза, бодрого веселья, и как-то сразу тухнут в моем детском чувстве ощущения тягости и неизбывной нужды… Но мы-то другой жизни не знали, многие поколения русских скифов вырастали в бесконечные зимы, которым, казалось, не будет конца, и даже первые просверки солнца и негаснущие дни уже казались благодатью и неким никогда прежде не испытанным блаженством, хотя эти перемены погоды повторялись, – за зимою весна, а там уже поджидаешь лето…

Примерно такие же чувства, наверное, испытывали зимовщики Баренца, когда занимались стиркой, чтобы полностью не завшиветь и не «забукосеть». Рубашки, только что вынутые из кипятка, тут же деревенели, прежде чем успевали мужики их выжать. Но матросов хоть спасало вино и водка, взятые в плавание с большим запасом. С таким же чувством ждали весны, но она затягивалась, не давала о себе знать. Баловали с осени белые медведи, озоровали возле становья, не давали спокойной жизни, нельзя было выйти из казармы без ружья. Но голландцы еще не знавали, что для поморов «белый хозяин» – это обыденка, соль и перец для остроты кушанья, а когда увидели, сколь вольно, почти шутя мужики обходятся с ошкуями, стали сочинять, что эти русские не боятся смерти, если с одним ножом ходят на медведя…

В зиму ошкуи завалились в сон, но им на смену пришли к избе множество песцов и поедали все, что находили у моряков и что плохо, без присмотра, лежит. У моряков ловушек на песца не было, кулемок они не видали, потому били из ружья, чем и пробавлялись до весны. В середку зимы, в декабре, вдруг открылось море и стало светло от полуденной зари. Навалились дожди, потом заиграли сполохи, море в берегах покрылось салом, с запада накатили громовые трески, словно разъялось небо, обещая страшный камнепад, как при конце света, из моря поднялись диковинные льды, как терема иль княжеские дворцы, и поплыли к берегу. 15 апреля море везде открылось, а у заплесков появились стоячие, изломанные, сверкающие при закате красные льдины наподобие старинных германских соборов. Под сильным полуденным ветром море совсем очистилось. С великим трудом с моря притянули шлюпку и стали готовить к отплытию. Баренц оставил в становье описание несчастливого своего путешествия с назиданием всем плавающим, кому достанется повторить их нелегкую судьбу, чтобы они не преминули описать свои приключения для урока будущим путешественникам…

Баренц от многих пережитых потрясений тяжело заболел (наверное, цингою) и, не