Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

доходя до Голландии, умер, «к великой печали для всех». Вильяму Баренцу казалось, что он совершил величайшее открытие, которое и было занесено впоследствии в тысячи газет и журналов, в архивные и летописные источники, потому что протестанты и католики, исповедуя золото как главный смысл жизни, все, что свободно лежит, где не полощется на ветру чужое знамя, старались скоренько прибрать к рукам, объявить своим приобретением, чтобы последующие торговые люди шли в новые земли, как в свой дом. Но совсем иное понятие было у русских: мореходцы шли в океан за хлебом насущным, и их долгое время не волновало, кто придет к ним для промысла (только не балуйте), ибо в понимании русского крестьянина земля была Божьим уделом, а значит, общая, и лишь когда Запад навалился на океан и стал хищно подбирать все, что плохо лежит, разорять вековечные промыслы и оставлять русского мужика без куска хлеба, вот тогда поморы, не видя ниоткуда помощи, взмолились государю, чтобы он защитил от иностранных насильников. А дело шло к тому, что русского промышленника немецкие, датские и голландские флотилии взялись гнать с исторических кормных мест, объясняя поморам, что они в Ледяном океане случайные лишние люди и им здесь не место. Поморы решили защищаться, и вот тут, когда распря могла разрешиться только оружием, и вмешалась Московия и повелела гнать чужебесов подальше за Грумант и не пускать их на русский порог.

Когда экспедиция Баренца возвращалась домой, то по дороге им встречалось много промышленников, и когда голландцев затирало льдами, то, видя поморов, они на шлюпке плыли за помощью, спрашивали, как доплыть до места, и покупали у мужиков съестные припасы. На северной оконечности Новой Земли, которую с великими трудностями достиг Баренц и тут скончался от цинги, иностранцы видели старинные промысловые избы, обетные кресты, амбары и вешала для неводов и сетей для ловли белухи. Эта огромная земля, якобы «открытая» Вильямом Баренцем, была древним угодьем русских поморов и называлась ими Матка, Мать-кормилица, духовная Мати, так в причетах крестьяне называли русскую землю: «Мать сыра земля, она всех породила и в свой черед всех к себе заберет». А компас, по которому узнавали мореходцы концы света, называли «Маточка».

Ломоносов, когда набирал кормщиков из Мезени в экспедицию адмирала Чичагова, сообщал, особенно подчеркивая свойства русского помора и его значение в освоении Арктики: «…Нет сомнения, что из давних лет купечество далече простиралось близ берегов Ледовитого океана в северных сибирских пределах… Как свидетельствуют Стурлевером писанные мореплавания из Норвегии в Двину-реку, также найденные древние готические серебряные деньги при реке Пинеге в Кеврольском уезде, примеченные в знатном отдалении от моря на берегах старинные морские кочи, повествование новгородского летописателя, что древние славяне по рекам Выми и Печоре до великой Оби промышлять дыньков (соболей)…

Из сих трудных к норд-осту морских походов и поисков явствует, что россияне далече в оный край на промысел ходили уже действительно близ двухсот лет…»

Но Ломоносов не мог знать, что неожиданные находки гидрографической экспедицией на берегу Таймыра в 1945 году, оставленные древними груманланами, шедшими на восток для меновой торговли, красноречиво подсказывали, что поморцы шли на коче в первом десятилетии XVII века, тогда же появился на реке Лене мезенский мореходец, знаменитый Пянда…

Михайло Ломоносов был и внешне настоящий груманланин: «дородний», богатырского сложения, русоволосый, с голубыми глазами, мужественный и дерзкий, волевой и любопытный помор, так вспоминали об академике очевидцы. Вышел он из деревни Денисовки из-под Холмогор, рано запохаживал с отцом Василием Дорофеевичем, а в шестнадцать лет уже стал кормщиком и на своем коче, набрав артель покрутчиков, плавал вдоль всех двенадцати берегов Белого (Студеного) моря от Колы до Печоры и, имея зоркий взгляд, всегда бодрый ум и отважную душу, освоился с характером путей, состоянием льдов, со множеством заливов, губ и загубий, мелей и отмелков, каменистых корг и корожков, скрытых под верхним слоем приливной воды, скрытые несяки и ужасные торосы. Грозящие бедою, бакланы (одиночные камни) и поливухи, береговые приметы, видные кормщику издалека, знал ветра и заветерья, как приноравливаться к ним, запомнил состояние воды и цвет неба, грозящий перемененьем погоды, ближние становья, куда лучше спрятаться в случае штормовой погоды, коварные сувои, где можно сгибнуть, требующие расторопности, ветры-полуночники, грозящие стужею. Если бы Ломоносов, трезвомыслящий деревенский мужик, не сбежал бы по молодости из суземков в Москву за знаниями, то стал бы, наверное, мореходцем, знаменитым во всех уголках Беломорья; но и съехав в столицу, занявшись наукою, поэзией, мозаичным искусством, стеклянным производством, государственной политикой, отстаивая ежечасно русскую правду и величие русского народа под градом гнусных насмешек и оскорблений, – так вот, занятый сотнею дел, он никогда не забывал Поморье, высоко чтил «груманланов», принимая их за особую отрасль русского человека, выделанного до высшего качества Ледяным океаном. Может, порою, приустав, изморившись суетой столичной жизни и множеством мелких дел, он невольно вспоминал родное море, просторы океана и ту ослепительно сияющую волю, которую однажды покинул, соблазнившись учеными книгами.

Ломоносов вспоминает, как ему приснился погибший батюшка, (хотя и не был извещен, о гибели его на острове вместе с артелью). Ломоносов – тонкий религиозный человек с мистической напряженной душою. Таким был и гений Александр Пушкин, однажды воскликнувший, пораженный гением помора: «Ломоносов – наше все!» Значит, великий поэт и философ Александр Сергеевич Пушкин почитал себя отраслью (веткой) могучего национального древа (М.В. Ломоносова – холмогорского мужика, груманлана). И в этом тоже таится глубокая мистика национального оклика, через возвышенное признание. Близкие по русскому духу, по негасимой любви к отечеству и русскому народу, они «покрестовались» особенной клятвою, как самые родные люди, более близкие, чем кровники, они «покрестовались в духе», словно обменялись православными крестами.

И вот Михайла вспоминает, как «на возвратном своем пути морем в отечество единожды приснилось ему, что видит выброшенного по разбитии корабля отца своего на необитаемый остров в Ледяном море, к которому в молодости своей бывал некогда с ним принесен бурею. Сия мечта впечатлилась в его мыслях. Когда он прибыл в Петербург, первое его пожелание было наведаться от архангелогородцев и холмогоров об отце своем. Нашел там родного своего брата и услышал от него, что отец их того же года на первом вскрытии вод, по обыкновению своему, отправился в море на рыбный промысел, что минуло тому уже четыре месяца, и ни он, никто другой из его артели не воротились. Сказанный сон и братневы слова наполнили его крайним беспокойством. Принял намерение проситься в отпуск, ехать искать отца на тот самый остров, который видел во