Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

сестер-цинготниц затеяли бесовские игры, то и дело вспыхивал девичий смех, вскрикивали веселые голоса, приманчиво затеивая непонятную песню, но тут же обрывая ее. Но к избе пока не прихаживали, знать, выжидали свое время. А с Филипповок заодно с ветром-летником пошел мерный холодный дождь, переходящий в небесные потоки, и поливало становье до шестого января беспрерывно. Как тут помогала мезенцам родимая русская мать-печища: нашлось где обсушиться, растянуть ноги и обогреть настывшие уды, сварить в котле мясного супу, нарезать ломтями и нажарить оленины. Что не съели сразу – посушить на печной лежанке, сдвинув в угол шабаленки, вяленое мясо пойдет вместо хлеба. Только соли-то нет, вот беда: но и с нею свыкнуться можно.

Бывалые мезенские староверы, бежавшие от гнета царя Петра, знали, зачем затеивали огромный труд двадцать лет назад, когда били из островной глины избяную «мать», ровняли под, затирали небо, настилали шесток лещадью, чтобы об углы и вмятины не спотыкался щаный горшок… И вот сгодилась православная истопка страждущим, проезжим и прохожим…

От бесконечного дождя в груди заклубилась тоска, под стать той непроницаемой мгле, что нависла над Малыми Бурунами на все двадцать три английских мили в длину, придавая нависшему мраку какую-то особенную вязкую материальность. Не было проблеска света ни от луны, ни от ледников, ни от завалов снега: об эту темень, казалось, можно было испроломить лоб…

Наверное, зря навалился я на Леруа: как мог иностранец, так и сочинил свое доброе помышление, явить героический образ русских «робинзонов» для любования, подражания и изумления; ведь не случайно же написал историю сначала французам и немцам – меркантильным, «своеносым» народам, уже далеко отошедшим от Христа, и только через сто лет легла повесть на русский стол, и если столичный обыватель изумился диковинному случаю, то русскому простонародью вроде бы и нечему было особенно дивиться, ибо, живя в бесконечных трудах посреди суровой русской природы, скитаясь по Сибирям и северным студеным рекам, осваивая новые земли, он, быть может, много раз повторял подобные подвиги, не ставшие историей и выпавшие из народной памяти, погибая гол и бос в таежных распадках, лесных пустыньках, по берегам закоченевших рек, уподобляясь Христовым воинам, что некогда духом своим окормляли, держали в груду русское племя…

А то, что коряво написано «академиком», по-другому во времена Бирона и Анны Леопольдовны, Елисаветы и Екатерины и не умели сказать, ибо так изъяснялись западные ростовщики-католики и протестанты, их манеру щеголять витиеватостью слога, всячески запутывая саму мысль, переняли от германцев русские господа. Спасибо Спасителю, что вдруг словно выткался с небес Александр Пушкин. Крепко постарался император Петр, чтобы сбить русских с вековечного национального самовыражения. Знал император, к чему приведет чужебесие, засилье немцев, презирающих славян, если привести воинственных германцев к власти на русских землях, попустить к самовольству и не брать с них ответа.

Возникает впечатление, что при Петре I, вернувшемся с Запада совершенно чужим к Руси, презирающим историю своего отечества, не только сронили колокола с храмов – этот голос русского Бога – но и перелили на пушки, одели народ в чужое платье, переменили физиономию, но и покусились на душу его, на русский язык, поставили его в немецкое стойло и давай охаживать плетьми и держать впроголодь, превратили в корчужку с выпирающими обглоданными безмясыми ребрами, когда от очевидных истязаний почти выветрилось в великом русском слове все родное, утратились мягкость, музыкальная переливчивость и теплота, и только тогда, почуяв полную победу над восточным варваром, германец отступился от переделки русской жизни, ибо почувствовал себя в России господином, словно в своем углу, где все «шпрехают» по-немецки. Таков был во времена неистового душегубца и своевольника Бирона литературный стиль, далекий от просторечного крестьянского языка, коим писали Иван Грозный, Алексей Михайлович, Никон и Аввакум, да и каждый монастырский чернец, когда восхищался, отвлекаясь от письма, глядя из окна келеицы в осиянное небо: «Книги – это реки, напояющие вселенную».

Помню, как читал я письма XVI–XVII века из допетровских времен и восхищался до восторга в груди, ибо тогда начинал просыпаться во мне русский человек. Такая в них открывалась обаятельная земная простота, сколько обнаруживалось вдруг чистоты и безлукавности, детской наивности и братства, когда как бы сами собою излетают из-под боярской (Святослава, Александра Невского, Владимира Мономаха) царской, патриаршей, мужицкой, купеческой руки полузабытые ныне русские слова: «поиздержался», «пообтрепался, «поизносился», «домишко», «житьишко» «скотинешка», «прохудилось», «платьишко», «коровенка», «огоревать» и сотни тысяч других многобразных слов, коими выражал себя русский народ многие сотни лет, создавая национальную манеру общения без всякой вычурности, в простоте…

18

Зимовка четверых мезенцев долгое время казалась чудом, была описана Леруа со слов зимовщиков без лишних образов и сентенций, и вроде бы чего тут рассуждать? Но следствие по делу длилось более сорока лет и ни к чему не пришло, и все приглашенные землемером-межевщиком Киселевым свидетели лишь «подтверждали рассказы» Иньковых французу Леруа, но странно, что отвечали они (так в записи) не поморским мезенским языком, со знанием промыслов, а каким-то корявым, косноязычным писарским слогом, который вроде бы энергичен, но при внимательном чтении текста – пустой, лишь повторяющий повесть Леруа; по ней же никак не понять, шла ли лодья, принадлежащая Еремею Окладникову, на промысел иль возвращалась с зимовки? Зачем для свежей оленины лодья приставала к острову Эдж и отпустила на охоту четверых покрутчиков с одним ружьем и двенадцатью зарядами, когда судно окружило льдами? И через 250 лет после того драматического события возникает недоумение: если покрута попадает к будущему становищу на западном берегу Груманта, где обилие оленей пасется рядом с избою, а ходу до зимовки остается, наверное, сутки пути, то нет нужды посылать четверых покрутчиков, когда со всех сторон сулится шторм и надо скорее идти на всех парусах к ближайшей губе. А если «покрута» уже возвращались с промысла в Архангельск, какая нужда заставляет прижиматься к незнакомому Архипелагу Тысячи Островов – множеству коварных каменных луд и корожек, то всплывающих, то уходящих на приливе под воду, как бы просыпавшихся с неба под южный берег Малых Бурунов. Место гиблое, и мало кто из отчаянных промышленников, несмотря на богатые лежбища сального зверя, решался сюда заходить. Братья Иньковы – мореходы опытные: Степан Шарапов (Кабан), по-видимому, из рода мезенцев Шараповых, имя которых носят Шараповы Кошки, загораживающие путь кораблей к устью Оби и далее к Енисею, где самые обильные моржовые угодья. И Федор Веригин, что умер от цинги на шестом году зимовки, тоже опытный охотник. Но было мнение, что судно ветрами отнесло в незнакомый угол,