Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

служащий, но держал корову, коз, овец, у них был земельный надел, чищеница за городом, на Чупрове, суходол, поросший вереском, где и заготовляли сено для скотины. Что делать, приходилось крутиться, как-то надо было кормить семью. Отделился от отца, поставил свой дом, завел огород: все делали своими руками. В чиновники дед влился, а от крестьянина не оторвался, но и родовые звериные и рыбные промыслы вовсе позабыл: ели все покупное, из купеческой лавки. Он уже, в отличие от Лазаревичей, Тазуев и Боюшковых, что кочевали по северным морям, имели свои кочи и лодьи, получал жалованье. Пришла тихая, «растительная» жизнь безо всякого азарта и риска. Что делать, у каждого своя натура; «человек каков рожен, таков и заморожен» (северная присказка).

Пожалуй, я далеконько отвлекся от груманлан, пора вернуться к ним.

16

Вскоре заявился ошкуй, незваный гость, хозяин этого острова в пять английских миль длиною, из Архипелага Тысячи Островов, где волею судьбы заселились мезенские покрутчики. Потолкался в дверь, поскребся когтями в стену, сунул рыло в пятник, откуда шел дым из топящейся печи, черной мыркою поелозил в открытое волоковое оконце, полизал языком, уркая, волочильную доску, отпрянул, услышав в избе бряк железа, угрожающе зарычал и побрел, недовольно рыкая, по травяному наволоку прочь, к заливу, отыскивая на заплесках прокисшую тюленью требушину, самую сладкую еду для хозяина грумантской земли. Белый медведь был недоволен, что в его владениях снова появились двуногие «звери», зарящиеся на его владения. Он их помнил медвежьим нутром: когда был пестуном-годовиком, убили его матуху, и медвежонок, плача, бежал в отроги и затаился в пещере… (но это уже моя лирика, ибо никогда не узнать нам, о чем думает матерый ошкуй, повстречавшись с вооруженным человеком). Иные зверобои говорят, что белый медведь на суше труслив, боится даже человеческого следа, лыжни на снегу, но храбр и безжалостен в воде, чувствуя себя властелином. Другие советуют, дескать, и на земле лучше не встречаться, а завидев издалека, беги прочь (моего друга Романа Мороза белые медведи преследовали на Колгуеве дважды, и он спасся лишь на крыше становья, хотя был с ружьем, но по нынешним законам стрелять в ошкуя – «краснокнижного зверя» – нельзя; убьешь – не оправдаться, затаскают по судам).

Сейчас ошкуй сплавает на соседние острова и позовет «друзей» на трапезу. Если не наедятся на берегу моржатины, то придут к зимовью нынче же: горьковатый запах дыма и жареной оленины растекся уже по всему архипелагу, как приглашение в гости…

Срочно взялись делать рогатины для братьев подкормщика «Турпана» и «Кабана» – поморцы с такими прозвищами вполне подходили для боя с белым владыкою острова, которого так боялись шведы, норвеги, даны и британы. И русские тоже боялись белого медведя, человек без страха не жилец на этом свете. Но русские, воспитанные Ледовым Скифским океаном, с юных лет приучались одолевать животный страх, потому что они были потомками древних правоверов.

Кочи шились вересовыми вицами, сбивались деревянными гвоздями, и потому на этих суденках-скороспелках не было железа, бортовые доски (нашвы), сбитые на деревянные спицы, сразу же при крутой волне рассыпались, всплывали поддоны, настланные поверх подтоварники, чтобы не подмокал груз, двудонные бочки, кадушки, бураки, плицы для откачки воды, берестяные туеса, корчики (берестяные кружки), лыжи, неводные наплавки, удочки: всякое деревянное обзаведение с судов, ополосканное морской водою, разносилось по морским берегам, оседало на заплесках близ деревень и посадов, но часть попадала и на Малые Буруны, и только стоило подождать какое-то время, когда разбитые останки растащит по сотням островов близ Груманта…

А в лодьях было много железа, и всякий крепеж нашелся от погибавших судов в разбойных сувоях, в устьях приливных северных рек, у скалистых фиордов и гранитных берегов, в толкунце круговоротов и в жестокие шторма в объятиях торосов.

Из обломка мачты отрубили два ратовища, из оленьих рогов выбрали старые отростки, связали кожаным ремнем. Получились клещи. Кабан притащил в избу валун… Голь на выдумки хитра. В русской печи раскалили «барошный гвоздь», чем сшивалась речная и морская посуда, расковали конец, загнали в ратовище толщиной с запястье Кабана, закрепили пробоем; дюжий Степан Шарапов взвесил рогатину в руке, попробовал на излом, сказал, неожиданно веселея: «Пусть только заявится, нехристь. Сунем груманланскому барину железный уд по самые шулнятки, пускай с этой штуковиной по девкам-цинготницам гуляет».

Веселый мезенец Степка Шарапов: молод, такой верховод-казачок в бараньем колпаке и борзунке (мать вязала сыну), шатался по Мезени меж избами в поисках работы, еще не выгулялся; между делом надул Ульянке Палкиной брюхо, нанялся в море, оставил девку на сносях.

Только сообразили вторую рогатину для Турпана (Алексея Инькова) – а хозяин уже тащится на кривых ногах, как пьяный мужик из кабака, ревет на всю ивановскую, в жуткой обиде на постояльцев становья, видишь ли, мезенские кисерезы не пускают на привальное самого владыку здешних угодий: потыркался, пообнимал медведь углы, погрыз трухлявые верхние венцы, пытаясь обрушить избу, и давай ломиться в дверь. Крысан Иньков топор подхватил, Федор Веригин аньшпуг примерил. В общем, подготовились встречать дорогого гостенька, мать его в кочерыжку. Век бы не видать.

Немножко зазевались покрутчики: место узкое, тесное, кабы ружье – другое дело… Пальнул, и гостенек с копыт… Ошкуй дверь сорвал с петель, застрял в сенях, едва протиснулся, окаянный. Хорошо рассказывать со стороны, а кабы всамделе застигло: зверина непростой, головой в потолок, одного сала в двадцать пуд, а то и поболе. Медведь взялся рвать жидкое полотнишко из сеней в избу, мужики встали на изготовку: не робей, ребята, одинова живем, Зосима и Савватий за нас с молитвой!

Хрисанф выкатил из печи пылающую головню. Ошкуй высадил и вторую дверь, переступил порог, заслонив весь проем. Хрисанф сунул головню в глаза ошкую, и зверина, ослепнув, растерялся на миг, заревел от боли, загребая лапами перед собой. Кабан насадил рогатину медведке в подреберье, подсел в ногах, воткнул ратовище в землю, но держава оказалась жидковатой и хрупнула, как спичка. Степан нырнул под лапой в сторону, и тут Турпан посунул в бок свою рогатину, а Хрисанф рубанул топором по загривку. Медведь хрюкнул и протянул «лапти», еще пытаясь подняться. Но Хрисанф снова всадил лезвие ошкую по шее, башка поклонилась, выкатился кровавый глаз, зверь вздрогнул и замер.

«С почином!» – воскликнул Турпан, опустился на лавку и дрожащими руками стал набивать табаком трубку. «Матерущий дядько-то… Ловко мы его побрили, и шкуру не снявши», – сказал Кабан, и все замолчали, разглядывая, лежащую у ног огромную тушу. И тут каждый, наверное, подумал о незавидной своей