Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

* * *

Слава Богу, почин был положен. Как у русских ведется: «Пока гром не грянул – мужик не перекрестится». «Бог-то он Бог, но и сам-то не будь плох».

Но к этому-то мигу надо подготовиться, и вся жизнь помора и положена на устройство своего ума, норова, мастеровых рук, и когда все естество помора приготовлено ко всяким сюрпризам, он и готов тогда кашу из топора сварить, и сапоги свои съесть, не подавившись. Выпустили из ошкуя кровь, освежевали, вынули черева, сняли шкуру, оскоблили от мездры и сала, слегка помяли для начала, повесили в запечье, растянув, чтобы не закоченела корчужкой.

Промышленным охотникам не надо гадать, что дальше делать; руки сами суются в работы, а глаз да ум подскажут очередность дел: все, чего сразу не схватишь. Это француз-академик да русский барин все знают, да ничего толком не умеют; отпавши от суровой природной жизни, стали бы скулить да вздрагивать от каждого шороха, быстро впадая в тоску, поджидая спасения со стороны, что вдруг свалится с небес. А рукодельный поморец, которому охота жить и еще не приспела пора помирать, выкрутится из «кулька в рогозку». На Бурунах скоро ночь приступит на четыре месяца, посыплют дикие завальные снега, задуют вьюги, шторма да ураганы, загремят торосы, полезут с горных вершин ледники, а в ларях у невольных поселенцев ни горстки муки, ни сухарика позобать, и нечем плечи покрыть, коли сошли на остров налегке, ни белья, ни обувки на ноги натянуть – одним словом, голь перекатная: надо обшивать себя, пимы нужны, липты, шапки – длинные уши, валенки с долгими голяшками, бродни на весну да бахилы по рассохи, совики кулем, с пришивным куколем и варегами, натягивать через голову, малицы, надо что-то сообразить из исподнего, басовики и отопки для избы, чтобы по хозяйству бродить и не залежаться на печи, не обрасти грязью. Бурзунки скоро на плечах сгниют, если без пересменки, нужны рукавицы-верхонки с надолонками. Надо кулемки выставить – песца брать на ухожье… оленя чем-то бить, прилетную птицу, собирать яйца на гнездах. Ничего нет в житье, коли вышли на остров с пустыми руками… Нужны шилья, иглы, чтобы долгой ночью кропать весь сряд, нужны нитки, чтобы одеть и обуть себя. Может, невдолге и подберет случайное судно, или норвега, голландец забегут по случаю бить кита. Хорошо, если подберут и не зачванятся. Но если загадывать и настроиться на жданку, – но никто не снимет с острова, – сразу тоска на сердце, печаль обгложет душу от такого неустроя, руки отсохнут: в таком плачевном состоянии духа живо Старуха-Цинга сокрушит, да и сестрам ее, развратницам, есть чем разживиться, разгуляться-покуражиться над христовеньким, попить его кровушки, потомить жаром его косточки. Эх-ма: стоит ли об этом сгадывать, одна надея у страждущих, положиться на Господа нашего да на Зосиму и Савватия, божиих угодничков. А пока надо лук устроить, чем зверя стрелять. И дрова собирать по берегу – пока натаскаешь на зиму плавника, спину сломаешь…

Это вам не британец, полоротый Робинзон Крузо, сочиненный английским лазутчиком-шпионом в книге забавных приключений, которую занятно читать у камина, потягивая виски и воображая себя этаким островным скитальцем, угодившим с корабля да в рай; кокосовые пальмы, рядом теплое море гонит шелестящую волну, шалуньи-обезьяны, попугаи орут, тут тебе и черный парнишко вместо жены и раба – мечта каждого благородного британца, угодившего в жаркие земли, к ароматному морю. Завалился под дерево, закрылся пальмовым листом, сунул в зубы банан. У Робинзона было сто процентов выжить.

Груманлане сошли на ледяной арктический остров умирать, не зная о том: шанс выжить был один из миллиона, и они его использовали; у них не было с собою ничего, чтобы одолеть хотя бы зиму. А они провоевали с океаном шесть лет и три месяца… Иван Старостин, выдающийся мореходец, с которым дружил Михайло Ломоносов, прожил на Груманте в одиночестве четверть века, но его каждый год навещал внук, доставлял все необходимое для жизни на Груманте и увозил от деда добычу…

(Помню, в детстве читал эту книжку Дефо в нашем переводе: дух захватывало от восторга, какая ослепительная жизнь… Но не было удивления и восхищения мужеством Робинзона. А тут, в Приполярье, глянешь в окно, снег валит который день, надо идти брать лопату и огребаться, а то занесет избу по самую маковицу. И на зубок нечего положить, ни волоти мясца, ни стакана молока, ни завалящего сухарика. Малой братец «нявгает», ноет, просится на руки, а мати на работе, никуда мальчишку не денешь, и в зубы нечего сунуть, чтобы заткнулся, а так тянет на волю, зарыться в снега или на корявых, заплатанных лыжонках удариться в лес.)

Братья Иньковы и Кабан, слава те господи, не читали занимательную книгу о Робинзоне, и та заморская жизнь не стояла перед их глазами… А чего не знаешь, о том не мечтаешь. Да и начитавшись «робинзона», нечего взять себе в урок.

Заунывная, печальная эта жизнь в относе морском, жить в потеряшках: вроде бы еще живы мужики и помирать не собираются, а на Матере, в Мезени, уже отвыли, схоронили, начетчик – староверский наставник – отчитал заупокойную, купец Еремей Окладников, не поскупившись, справил большой поминальный стол; хорошо приняли на грудь сродники, умылись слезами. Море – наше поле, взяло к себе в услуги, назад уже не вернет. Хотя всякое на веку случалось в Поморье, особенно у арктических походников… Эту мысль старые поморы из головы не выбрасывали (об этом расскажу попозже). Не буду повторяться, вспоминать быт морехода на Груманте, об этом подробно рассказано в описании похода артели кормщика Макаля. Каждая артель, приезжая в становье, как бы заново принимала и примеряла к себе поморский устав и заповеди предков, как лучше и дружнее промышлять в суровом океане. Братаны Иньковы вышли из старинных морских вездеходов, носили в себе и выращивали вековые привычки промышленника; знать, прадед Иньков многое перевидал и пережил на своем веку, был азартным отважным человеком и сыновей сызмала подбил к морской службе: Трофим и Федор были призваны матросами на Балтийский флот, участвовали в сражении при Гангуте, и праправнук Федора Степанова Инькова запоходил в море с тринадцати лет и погиб на Матке в 1790 году вместе с отцом Хрисанфом. Так сотнями лет выплавлялись на Мезени выдающиеся мореходные династии, коих было во множестве, и все они верно служили отечеству…

17

Слепили из глины светильню, обожгли в русской печи, одну нательную рубаху порвали в лоскуты, сделали