Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

сочинить занимательную сказку француз Леруа: как донельзя оголодавшие охотники из последних сил догоняли зверей без лыж и кололи ножами хотя обычно зверобои умирали не только от цинги, но и от голода. Так на Шараповых Кошках опытные зверобои съели даже кожаные бахилы (сапоги с длинными голенищами по рассохи), размачивая нерпичью кожу в воде, но почти все умерли от истощения. Из пятнадцати охотников выжили лишь четверо, спаслись на случайно подошедшем судне… Зимой с половины октября до половины февраля на крупного зверя не охотились, ибо в природе стояла глухая ночь и редко кто мог в это время взять на пищаль зверя, – боялись промахнуться, зря израсходовать заряд и упустить раненого оленя в хребты, да и раненый белый медведь и морж были в эти минуты страшны, люты, если удавалось уцепиться лапой за бортовину и обвернуть промысловый карбасок.

Я представляю, как бедный француз полз бы с ножом в зубах за оленем по четырехметровой глубины снегу или плыл где-то под настом, прячась от ошкуя – хозяина Груманта, иногда выныривая из снежной пучины, чтобы вдруг обнаружить себя, еще живого парижанина, давно не евшего, похудевшего в стень (тень), оттого особенно молодого, стройного и красивого, пролезающего через дыру в крыше в разволочную избенку, засыпанную по дымнице в кромешной тьме. С появлением солнца в начале мая снег разбухает, превращается в ноздристую ледяную кашу, и каждый шаг дается с трудом даже сытому после утренней выти человеку, выпившему корчик горячей оленьей крови и съевшему изрядный кус сырой оленятины. А каково же голодному зимовщику в настуженной хиже, которого шатает от голода от каждого движения?..

Видимо, оленя брали пулей в ту недолгую осеннюю пору, когда болотину слегка схватывало утренником и можно было подкрасться к зверю из-под ветра на выстрел из мушкета или пищали, забив в ствол пулю, нажевав зубами из свинцового прута. Но это уже те частности, которые мне не понять за давностью лет… (Но порохоые заряды были истрачены в первый же день.)

Но одно верно: у бурсы, ромши и артели были разные порядки и свобода действий. Первые собирались из поморов добровольно, как союз равных работников. Бурса – это ватага вольных людей, пошедших в команду заработать живую копейку, чтобы выплатить государеву подать. Бурса и ромша обычно сбивались на тюлений промысел из земляков, кого хорошо знали по промыслам в Белом море, из своей среды выбирали в юровщики особенного знаткого промышленника, каждый из походников по уговору вносил свой пай, – кто давал карбас, кто снасти, кто собирал съестное на команду, и после промысла продавали улов перекупщику в Архангельске или прямо на стану, а вырученные деньги делились поровну. Бурса чаще сбивалась по личному знакомству, по дружеству и по молве, о ком добрый слух ходил из тех походников-невольников, с кем не один котел каши съели, ежегодно ходивших ранней весною, или в конце зимы на Кедовский, или на Канинский звериный промысел невдали от родного дома, знакомых с зверобойкой, способных переносить житейские тягости в море, жить на льдине, готовых на выручку товарища в крайнюю минуту, даже рискуя своей жизнью.

А артель собирал «богатеня на свои деньги», рискуя капиталами, и пошедшие в поход на Грумант иль на Матку мужики обязывались отдать все силы промыслу, ибо весь доход и покрутчиков, и купца зависел от того, как поморы потрудились и сколько добыли зверя и сала. Но коли в артель входили люди подневольные, то у них в тяжелых обстоятельствах на душе вспыхивали разные чувства от раздражения до зависти и ненависти, появлялось желание подговорить товарищей к разбою, убить кормщика, захватить судно, угнать в Норвегу или Данию, там продать, накупить водки, напиться. А дальше жизнь подскажет, куда податься: в разбой или в Сибирь. Подобное злодейство случалось во всех народах мира (особенно в Британии, где и создалась со временем особенная порода людей, живущих пиратским промыслом).

Значит, вдали от родных в артели должна соблюдаться неукоснительная дисциплина, и, подряжаясь в артель, покрутчики давали кормщику железное слово (клятву) слушаться его (кормщика) во всем, а если вдруг вспыхнет в артели какая-то смута, то все остальные покрутчики обязаны встать за кормщика и вернуть дерзкого промышленника в ум, призвав к совести и к Богу. То есть в поморской артели порядки по строгости и беспрекословному подчинению походили на Флотский устав Михайлы Ломоносова, выдающегося русского груманланина из Холмогор.

Собирая экспедицию Чичагова по Сибирскому океану, Ломоносов не выпустил и эту сторону дерзкого похода во льдах во славу России. В своем регламенте под девятнадцатым параграфом Ломоносов писал в наставлении начальнику экспедиции адмиралу Чичагову и командирам кораблей не только о поощрениях, которые их ждут от государыни, но и как блюсти в походе экипажи, как обуздывать человеческие страсти в труднейших условия ледовитых морей, ибо от дисциплины во многом зависел успех задуманного государского замысла и жизнь матросов: «Ободрение людей и содержание в порядке есть важное дело в таковых трудных предприятиях. Для того прилежных и бодрых за особенные их выслуги поощрять командирам оказанием удовольствия и обещанием награждения или прибавкою порции. Напротив того, с ленивыми, неисправными или ослушными поступать строго по Морскому уставу. За междоусобные брани и драки наказывать на теле жестоко, а еще жестче – за роптание на начальников. За угрозы держать в железах крепко и покамест не освобождать, пока пройдут затруднения, или посылать их в самые опасные места.

Когда же кто изобличится в заговоре против командиров и в начатии бунта, и того по учинении над ним военного суда казнить смертию без всякого изъятия, не ожидая повеления от высочайшей власти, в силу Морского уставу».

* * *

Нам неведомы чувства погибавших на торосе, их трудно представить, кто не бывал в подобных передрягах: но любая человеческая жизнь – это бесконечная передряга, только разного свойства, без особой художественной картинки, битва за насущный кусок хлеба. Но, как говорил Борис Шергин, дескать, зачем таскать мешок костей, если нет в нем радости. Но такой жизненный конец приготовил староверам Господь, и ради него можно и потерпеть. Помор, отправляясь на море в поход, шел на заработки ради семьи, продолжения рода на земле, этим он и жил, тведо зная, что всякое может случиться, море может забрать в любую минуту и уже не отдаст обратно родным… Но севшим на неожиданную зимовку на крохотный окраек каменной суши Господь предложил испытание, которое миллионы людей не смогли бы перетерпеть под неусыпным надзором свирепой Старухи-Цинги…

Больше не будем наводить исторические справки, почему четверо мезенских мужиков вдруг оказались на